Ігор Семиволос. Піррова перемога Нетаніягу

Дата: [2013-10-30 19:07:41]

В Ізраїлі змінюється політичний ландшафт

Як мінімум дві новини примусили ізраїльтян активніше запасатися протигазами, попит на які цього тижня зріс утричі. Перша новина, яку минулого тижня поширив американський сайт World Net Daily, — вибух на іранському ядерному об'єкті Фордо, що розміщується неподалік міста Кум в Ірані: факт, на цей час не підтверджений інспекторами ООН і активно спростований Тегераном, однак офіційно підтверджений джерелами ізраїльського розвідувального співтовариства. Друга — ракетний удар ізраїльських безпілотників по військовій колоні на кордоні Сирії та Лівану, що начебто перевозила ракетні комплекси, які, за твердженнями ЗМІ, могли потрапити до рук Хезболли.

 

Перший епізод, у разі його підтвердження, може мати далекосяжні наслідки для Близького Сходу. Якщо припустити, що зазначена подія таки сталася, то постає питання її природи: що це було — аварія чи диверсія? Якщо аварія, то вона підоспіла на диво дуже вчасно. Саме на весну 2013 р., із затримкою на півроку, Іран планував одержати 240 кг 20-відсоткового збагаченого урану. Причому цю затримку, як відомо, спричинив підрив високовольтних ліній, що призвело, своєю чергою, до аварії та пожежі у виробничих приміщеннях підземного заводу торік влітку. Тепер, коли вірити джерелам, вибух стався всередині і був дуже потужним. Уявити, що на такий захищений об'єкт, зі щільним контррозвідувальним режимом, можна пронести вибухівку, чесно кажучи, важко. У кожному разі, всім зацікавленим сторонам вигідніше в цій ситуації погратися певний час у мовчанку, спостерігаючи за розвитком подій. Якщо справу зроблено, рано чи пізно про це стане відомо. І якщо це так, то іранській ядерній програмі
завдано найбільш відчутного удару за весь час існування цієї проблеми.

Удар по колоні на території Сирії також ізраїльськими посадовцями не коментується. Все, що на даний час відомо про інцидент, отримано із західних джерел, але його активно обговорюють арабські ЗМІ, з яких можна зрозуміти, що колона була, швидше за все, проурядова.

Всі ці події, звісно, не затьмарюють головної ізраїльської новини минулого тижня — виборів до Кнесету, а, швидше, навпаки, додають динаміки. Тим більше що виборча кампанія правлячого альянсу Лікуд–Бейтейну пройшла під знаком іранської загрози. Нагадаємо: прем'єр-міністр Ізраїлю Біньямін Нетаніягу пішов на дострокові вибори, розраховуючи зміцнити позиції альянсу з наявних 42 до 48 мандатів. Не в останню чергу, військова операція "Хмарний стовп" у Секторі Гази, яку ізраїльтяни здійснили восени минулого року, також була спрямована на досягнення цієї мети. Без гідного супротивника на лівому, розпорошеному й деморалізованому фланзі це видавалося доволі простою, суто технічною справою.

Втім, результати виборів виявилися далекими від очікуваних. Альянс втратив 11 місць, отримавши у підсумку лише 31. Друге місце з 19 мандатами посіла нова політична сила Єш Атід (Є майбутнє) на чолі з імпозантним телеведучим Яіром Лапідом. А з правого боку на п'яти альянсу, отримавши 12 місць, наступає національно-релігійна партія Єврейський дім на чолі з Нафталі Беннеттом — палким прихильником єврейських поселень на окупованих територіях і противником тих, "хто намагається перетворити Ізраїль у державу для всіх громадян". Отже, Яір Лапід і Нафталі Беннетт стали головними бенефіціаріями цих виборів. До речі, відсутність із боку лівих сил потужної альтернативної постаті, яка б могла на рівних конкурувати за посаду прем'єр-міністра, також зіграла свою негативну роль для правлячого альянсу. Виборець Лікуду, заколисаний рейтингами та прогнозами аналітиків про неминучість перемоги Нетаніягу, залишився вкрай неактивним.

Партія Авода, яка пасла задніх у Кнесеті 18 скликання, маючи там 8 мандатів, збільшила своє представництво до 15 і рішуче заявила про свою опозиційність. Збільшив свою присутність і соціал-демократичний блок Новий рух—Мерец, що привабив потенційних виборців чіткою ідеологічною програмою. Ціпі Лівні, яка залишила Кадіму й утворила нову політичну силу Га-Тнуа (Рух), виборола 6 місць. ШАС втримав свої позиції, на 2 місця більше отримала релігійна партія Яхадут га-Тора — кількість мандатів збільшилася з 5 до 7. Арабські партії Балад, Об'єднаний арабський список та арабо-єврейський блок Хадаш зберегли свої мандати.

Там, де є переможці, є й переможені. В цьому Кнесеті така доля спіткала Кадіму, яка обвалилася з 28 до 2 парламентаріїв. Напевно, якщо не станеться дива, цей проект можна буде невдовзі закривати. Піднесення та падіння Кадіми ще раз унаочнює скороминучість так званих третіх сил, які намагаються грати на втомі виборців від протистояння Лікуда й Аводи.

У підсумку праві та релігійні партії отримали 61 мандат, тоді як ліві та центристи — 59. Нетаніягу, швидше за все, залишиться на посаді прем'єр-міністра, але простору для політичного маневру практично
не матиме. Перемога Нетаніягу вже названа "пірровою" та "гіркою", а його самого експерти охрестили "людиною минулого".

Які уроки можна винести з цих виборів, і які нові тренди вони виявили?

Перш за все, останні вибори засвідчили, що Нетаніягу поки що залишається безальтернативним лідером, і, отже, боротьба йде, швидше, не за посаду прем'єр-міністра, а за те, який уряд він очолить — центристський чи правий. Якщо уряд правішатиме, то політична криза на тлі погіршення економічної ситуації майже неминуча. Тому стратегічна мета прем'єра — формування якомога ширшої коаліції, щоб її політична доля не залежала від одноосібних примх та амбіцій партнерів. Для цього необхідно отримати голоси Єш Атід і згоду Яіра Лапіда. Останній уже висунув умови для початку переговорів про коаліцію — рівність у розподілі суспільного тягаря, або, інакше кажучи, — призов до армії ортодоксів, що вкрай болісно сприймається релігійними групами, скорочення міністерських посад та початок переговорів із палестинцями. Подейкують, що для посилення своїх позицій Єш Атід розпочав активні консультації з Кадімою про об'єднання. У разі успіху фракція матиме 21 багнет, тобто стільки ж, скільки й Лікуд без Бейтейну. Це значно посилить її позиції під час коаліційних переговорів. Ну і ще одна дрібничка — забути про обіцянку Я.Лапіда не мати нічого спільного з ультраправим Н.Беннеттом.

Далі. Соціальний протест літа 2011 р. з наметовим містечком на бульварі Ротшильда в Тель-Авіві виявився бомбою сповільненої дії. Незадоволення економічною політикою уряду нікуди не ділося, воно каналізувалося у протестні голоси середнього класу, що масово пішов на виборчі дільниці. Можливо, голоси розподілилися не так, як хотілося активістам. Єврейський дім — це також партія середнього класу. Захист інтересів соціально незахищених груп, на що зробили ставку Авода й ШАС, виявився електорально менш привабливим.

Отже, ці вибори дали можливість по-новому подивитися на виборця середнього класу, якому потрібне не соціальне, а доступне і якісне житло, не дешевий громадський транспорт, а зниження цін на пальне. Цей виборець загалом не проти утворення Палестинської держави, але не готовий про це думати тепер, він воліє відкласти це на потім — до кращих часів. Водночас його бентежить міжнародна ізоляція Ізраїлю, що поглиблюється, та постійне балансування на межі війни з Іраном, але він не бачить прийнятних варіантів цьому зарадити. Драматичні зміни в сусідніх країнах лише додають невпевненості в майбутньому. З огляду на це не слід очікувати проривів або якісно нових підходів у близькосхідному мирному процесі. У кращому разі, якщо Я.Лапід таки стане міністром закордонних справ, як дехто прогнозує, можна буде говорити про поновлення мирного процесу.

Ну і, зрештою, тренди. Оптимісти говорять про кардинальну зміну політичного ландшафту Ізраїлю протягом найближчого десятиліття у зв'язку з появою такої харизматичної постаті, як Яір Лапід. Мовляв, традиційний поділ на два політичні блоки, в якому релігійні ультраортодоксальні партії мали свою "золоту акцію", вже не є актуальним, і йдеться про формування нового соціального порядку, в якому вододіл пролягатиме між релігією та світськістю. Песимісти кивають на долю Кадіми і твердять, що немає нічого нового під сонцем. Ну а реалісти пропонують Біньяміну Нетаніягу утворити нову партію під назвою Єш Граніт і водночас підвищити ціни на стоматологію. Принаймні чимала фракція ізраїльського середнього класу почуватиметься добре.

Дзеркало тижня Україна, 1 лютого 1213 р.

http://gazeta.dt.ua/article/print/international/pirrova-peremoga-netaniyagu-v-izrayili-zminyuyetsya-politichniy-landshaft.html

 

Символічне насильство в містах сучасної України.

Дата: [2013-05-21 11:21:14]

Дослідження проведене з використанням трьох основних інструментів: аналізу вибірки графічних зображень, фокус-груп і анкетування. Основою розвідки слугує соціологічна концепція символічного насильства, сформульована П.Бурд'є; однак інструментарій дослідження включає методи психології та візуальної антропології. Розроблено авторську методику дослідження. Проведено порівняльний аналіз ситуації в чотирьох містах України. Обгрунтовано доцільність розгляду графіті та настінних картин (м'юралз) як слабкого сигналу щодо соціальної напруженості в міському середовищі. Проаналізовано роль ряду чинників, що збільшують прояви символічного насильства; зокрема недоліків планування та використання публічного простору.

 

Аналітичний звіт за проектом.

 

 Організація, що виконала проект: Інститут громадянського суспільства, Симферополь/Акмесджит

 

Керівник проекту - Рустем Аблятіф, Директор, Інститут громадянського суспільства.

 Науковий керівник проекту, автор методики, локальний партнер у Києві - Віктор Пушкар, канд. психологічних наук.

 Локальні партнери:

Ольга Духніч (Симферополь/Акмесджит), канд. психологічних наук, доцент Таврійського національного університету;

Юрій Тишкун (Львів), канд. політичних наук, доцент кафедри політології Інституту гуманітарних і соціальних наук Національного університету Львівська Політехніка;

Наталка Зубар (Харків), Голова правління, ГО “Майдан Моніторинг”.

 Контриб'ютори:

Ольга Малишева (Київ) - аналітик;

Ярина Возняк (Львів) - соціолог, керівник проектів агенції Фама.

 

  Проект здійснено за підтримки Міжнародного фонду Відродження.

Організаційну підтримку надано Чорноморською Миротворчою Мережею (BSPN).

 

Україна,

жовтень 2012го - березень 2013го року.

 

Символічне насильство в містах сучасної України.

 

Анотація: дослідження проведене з використанням трьох основних інструментів: аналізу вибірки графічних зображень, фокус-груп і анкетування. Основою розвідки слугує соціологічна концепція символічного насильства, сформульована П.Бурд'є; однак інструментарій дослідження включає методи психології та візуальної антропології. Розроблено авторську методику дослідження. Проведено порівняльний аналіз ситуації в чотирьох містах України. Обгрунтовано доцільність розгляду графіті та настінних картин (м'юралз) як слабкого сигналу щодо соціальної напруженості в міському середовищі. Проаналізовано роль ряду чинників, що збільшують прояви символічного насильства; зокрема недоліків планування та використання публічного простору. 50 сторінок з фотографіями та інфографікою, 15 таблиць, 2 додатки.

 

 

Игор Семиволос Куди приведе «Хмаровий стовп»?

Дата: [2012-11-23 15:12:32]
Восьмий день протистояння між ХАМАСом та Ізраїлем, на щастя, став останнім. Сторони конфлікту, за посередництва Єгипту й активної участі Туреччини та Катару, досягли майже неможливого — перемир’я, яке, будемо обережними, дає крихкий, але шанс, на врегулювання шестирічного конфлікту навколо cектора Гази. «Дзеркало тижня. Україна» №42, 23 листопада 2012, 21:20 Восьмий день протистояння між ХАМАСом та Ізраїлем, на щастя, став останнім. Сторони конфлікту, за посередництва Єгипту й активної участі Туреччини та Катару, досягли майже неможливого — перемир’я, яке, будемо обережними, дає крихкий, але шанс, на врегулювання шестирічного конфлікту навколо cектора Гази. Умови досягнутого перемир’я, серед іншого, передбачають таке: Ізраїль припиняє будь-які бойові дії проти цього палестинського анклаву — з суші, з моря та повітря, у тому числі транскордонні вторгнення і цілеспрямовані вбивства; палестинські угруповання відмовляються від ракетних обстрілів території Ізраїлю та нападів на кордоні; відкриваються всі пункти перетину кордону cектора Гази, послаблюються обмеження на пересування людей, товарів; інші умови у міру необхідності обговорюватимуться пізніше, і останнє — Єгипет виступатиме гарантом цього перемир’я. Нагадаємо, що першу військову кампанію проти ХАМАСу в cекторі Гази Ізраїль провів 2006 року, наступну, «Литий свинець», — у 2008-му—на початку 2009 року, і останню, вже третю за ліком, 14—21 листопада 2012 року. Назву останньої операції — «Хмаровий стовп» — взято з Біблії (Вихід 13:21): хмаровий стовп ішов перед євреями, що блукали пустелею після втечі з Єгипту, вказуючи їм шлях. Кожна з цих операцій розпочиналася під гаслами знищення терористичної інфраструктури ХАМАСу, супроводжувалася численними жертвами серед мирного населення і закінчувалася тимчасовим перемир’ям, яке, врешті-решт, згодом порушувалося обома сторонами. Операція «Литий свинець» 2008—2009 років, що супроводжувалася наземним вторгненням, була найкривавішою. Комісія ООН Річарда Ґолдстоуна у 2009 році дійшла висновку, що, згідно з Женевською конвенцією та іншими міжнародними угодами, деякі дії сторін конфлікту мають усі ознаки військових злочинів. Коли йдеться про останній конфлікт, то виникає декілька питань та міркувань. Чому ізраїльська влада вирішила саме тепер розпочати новий раунд конфлікту? Сталося щось незвичне, щось надзвичайне? Адже обмін ракетними ударами тривав і до 14 листопада, тому традиційне запитання — хто перший почав? — ставити недоречно: ніхто й не закінчував. Зазначимо лише, що теперішню ескалацію спричинило вбивство керівника «Бригад Ізеддіна аль-Кассама», члена політбюро руху ХАМАС, Ахмада аль-Джабарі. Є кілька версій, які тією або іншою мірою пояснюють час початку цього конфлікту та мотивацію сторін. Версія перша — вибори в Ізраїлі. Ця версія доволі популярна, хоча ізраїльські політики її з гнівом відкидають і називають «цинічною». Втім, не може не впасти в око, що напередодні виборів до ізраїльського Кнесету маленька переможна війна додає голосів, до того ж і досвід попередників свідчить про результативність такої стратегії. Дарма що політики, котрі розпочинали передвиборні війни, врешті-решт опинялися в опозиції, — відсоток відданих голосів за їхні партії справді зростав. Згадаймо хоча б «Аводу» Шимона Переса з «Гронами гніву» 1996 року чи «Кадіму» Ципі Лівні з «Литим свинцем» 2008—2009 рр. Але, здається, зараз урядові на чолі з Біньяміном Нетаньягу ніхто всерйоз не загрожує, опоненти дезорганізовані та слабкі. Втім, всередині правого табору ситуація для нинішнього прем’єр-міністра не видається заспокійливою. В умовному праймеріз серед правих політичних сил, що формують правлячу коаліцію, він може програти радикальнішим партнерам, які розгорнули навколо протидії палестинським «Кассамам» неабияку громадську активність. Звідси висновок: хочеш зберегти першість — будь першим серед радикалів. Версія друга — іранські ракети. Виступаючи на прес-конференції після оголошення перемир’я, голова хамасівського уряду в секторі Гази Ісмаїл Ханія подякував Ірану за «певну роль в озброєнні» ХАМАСу. Очевидно, йдеться про ракети «аль-Фаджр-5», які в розібраному вигляді, контрабандним шляхом, через підземні тунелі потрапляли до Гази. Саме цими ракетами, радіус дії яких перевищує радіус дії традиційних палестинських «Кассамів», було обстріляно Тель-Авів і Єрусалим. Матеріальних наслідків цих обстрілів, крім зруйнованої квартири в Рішон-ле-Ціоні, майже немає, але психологічний бар’єр подолано: вперше з 1991 року ворожі ракети досягають центру Ізраїлю. Достовірна інформація про появу на озброєнні у ХАМАСу цих ракет з’явилася ще восени 2011 року, після того, як міжнародні військові спостерігачі на Синайському півострові повідомили про випробування однієї з них. Таким чином, збільшення арсеналу ракет, здатних уразити цілі на відстані 75 км, розглядалися ізраїльським урядом як пряма і явна загроза. Задля справедливості треба сказати, що палестинці стверджують: ці ракети — їхнього власного виробництва «Кассам М75». Версія третя — Іран. Ця країна та її ядерна програма є справжнім головним болем для Ізраїлю. Ізраїльське керівництво не виключає ракетно-бомбового удару по ядерних об’єктах Ірану і розглядає ХАМАС на півдні та «Хезболлу» на півночі як іранських сателітів, котрі можуть ускладнити реалізацію цих планів. Отже, перш ніж напасти на Іран, треба покласти край наявній загрозі безпосередньо на кордонах. Правда, якщо «Хезболла» й надалі залишається в іранській орбіті, то ХАМАС вчасно дистанціювався від Тегерана. Каменем спотикання став конфлікт у Сирії, в якому політичне керівництво ісламського руху опору підтримало противників Башара Асада, що викликало значне невдоволення Ірану. Версія четверта — ХАМАСу була вигідна ескалація конфлікту для досягнення своїх цілей у внутрішньопалестинському протистоянні. Версія слабка, хоча б тому, що порядок денний у конфлікті нав’язував Ізраїль, а не ХАМАС. Але коли пам’ятати, що ізраїльський уряд послідовно маргіналізує палестинський уряд на Західному березі річки Йордан, може виникнути враження гри в чотири руки. Парадоксально, проте єдиний ізраїльський політик, який продовжує розраховувати на президента Палестини Махмуда Аббаса, — міністр закордонних справ Ізраїлю Авіґдор Ліберман, людина з, м’яко кажучи, радикальними поглядами на арабо-ізраїльський конфлікт. Тепер, коли всі вищенаведені версії взяти до уваги і подивитися, чого ж досягли сторони, то постає цілком логічне запитання: що далі? Ізраїль. На Біньяміна Нетаньягу чекають складні вибори, і його позиції після перемир’я видаються слабшими, ніж були до початку війни. Критика лунає як із лівого, так і з правого табору і, ймовірно, наростатиме. Відповідно, конкуренція за місце під сонцем серед правих політичних партій пожвавиться, що може в цілому негативно позначитися на їхньому сукупному результаті. Врятувати ситуацію могтиме хіба що слабкість опонентів та суворе дотримання режиму перемир’я з боку ХАМАС. ХАМАС. Ісмаїл Ханія та його команда можуть святкувати перемогу. Рух посилився, а примирення, досягнуте між ФАТХом і ХАМАСом на тлі вибухів у Газі, дає підстави прогнозувати пом’якшення ворожнечі та розширення пливу ХАМАСу на Західному березі. Втім, упродовж останнього року сторони неодноразово повідомляли про примирення, але далі декларацій справа не рухалася, — поступатися владою ніхто не поспішав. З іншого боку, ХАМАС опиняється у прямій залежності від прихильності Єгипту, і, ймовірно, ця залежність зростатиме. Єгипет. Непоганий дебют для президента Єгипту Мухамада Мурсі та його команди. Натхнені успіхом єгиптяни заговорили про вирішення палестинської проблеми в цілому. Привертають до себе увагу слова, сказані міністром закордонних справ Єгипту Мухамадом Амром на прес-конференції з держсекретарем США Гілларі Клінтон, про «історичний борг стосовно палестинської проблеми та необхідність пошуку справедливого і всеосяжного рішення». Палестина. Президент Палестини Махмуд Аббас, швидше за все, скористається можливістю і подасть в ООН заявку про надання Палестині статусу держави-спостерігача, попри тиск із боку Ізраїлю та Сполучених Штатів. Якщо зазначену заяву буде схвалено Генеральною асамблеєю — а в цьому після війни практично немає сумнівів, — виникнуть кращі передумови для створення незалежної палестинської держави. Мирний процес. Дослідники справедливо називають два ключові чинники, які стали на перешкоді мирному процесу: асиметрію влади та внутрішню динаміку у кожній зі сторін конфлікту. Асиметрія влади та повноважень створює високі ризики на шляху продуктивного управління конфліктом. Річ у тому, що Ізраїль у переговорному процесі займає позиції помітно сильнішої сторони і не зацікавлений у поступках, його цілком влаштовує статус-кво. Палестинці, своєю чергою, аби досягти бажаного для них результату, мають віднайти спосіб коли не позбутися, то принаймні зменшити цю асиметрію. Завдання полягало в тому, щоб примусити протилежну сторону до поступок. Звідси повстання і зростання насильства. Втім, замість сильної позиції, така тактика призводила лише до ще більшого насильства, ще більшої асиметричної відповіді і, зрештою, до провалу мирного процесу. Якщо Єгипет, Туреччина та Катар, які сьогодні демонструють солідарну позицію щодо Палестини, зможуть справді посилити позицію палестинців і, відповідно, зменшити асиметрію, — то переговорний процес може виявитися не тільки розблокованим, а й результативним. І першим етапом на шляху до цього є саме внутрішньо-палестинське примирення, без якого будь-які розмови про врегулювання марні. І, нарешті, громадяни Ізраїлю та Палестини, для яких цей конфлікт давно став частиною їхнього життя. Примирення між ними чекати не варто, десятиліття ворожнечі та ненависті не дають для цього жодних підстав. Але на все є свій час, у тому числі й на мир між ворогами. zn.ua Адреса матеріалу: http://dt.ua/POLITICS/kudi_privede_hmaroviy_stovp-112639.html

Александр Богомолов: Мусульманином быть проще, чем крымским татарином

Дата: [2012-05-18 12:46:48]
О религиозных дискуссиях в среде крымских татар «Комментарии» беседовали с президентом Центра ближневосточных исследований
Насколько сегодня крымские татары религиозны?

Не более чем все остальное население. Просто некоторые проявления чужой религии для большинства выглядят более заметными.

Как вы думаете, крымскотатарская молодежь будет активно идти в религию?

Все сообщества, пытаясь реализовать свои интересы, реализуют их в форме ответа на вопрос: кто мы такие и каковы наши права. Мы — крымские татары? Или мы — мусульмане? Для одних приоритетом является утвердительный ответ на первый вопрос, для других — на второй. Но среди молодежи уже выделяется группа, которая в первую очередь делает ставку на исламскую идентичность, а не на этническую. Возможно, так происходит потому, что реализовать себя как представителю религии несколько проще и экономнее, чем как представителю этнического сообщества. Есть определенный набор предписаний, ясно, что нужно делать. В то же время о том, что такое правильный татарин, русский или украинец, можно очень долго спорить и не прийти к общему знаменателю.

Насколько неформальные исламские течения, присутствующие в Крыму, опасны?

Их воспринимают как опасность, потому что религия связана с авторитетом и, соответственно, с властью. Люди, которые участвуют в этой борьбе с обеих сторон, в общем-то участвуют в политической борьбе, так или иначе оспаривают власть. Но это вовсе не значит, что они оспаривают верховную власть в государстве. И очень смешно слышать, когда кто-то начинает обвинять Хизб-ут Тахрир в том, что они хотят ниспровергнуть государственный строй в Украине, потому что выступают за халифат. Это звучит почти так же убедительно, как обвинять христиан в том, что раз они выступают за Царствие Божие, то они против республиканского строя.

Сейчас Хизб-ут Тахрир, судя по всему, пребывает в упадке. Хотя до недавнего времени его действительно боялись, предполагалось, что это угроза даже для чего-то большего, то есть для страны в целом. Но угроза была вполне ощутимой и реальной лишь для структур власти и лидеров в крымскотатарском сообществе, то есть для муфтията и меджлиса. Кстати, престиж Хизб-ут Тахрира очень сильно подорвали события в арабском мире: люди наконец поняли, что на самом деле это просто маргинальное течение, которое никакую политику нигде не определяет.

По сути, Киев создал в Крыму параллельный муфтият, подчиненный Духовному управлению мусульман Украины (ДУМУ), с которым не первый год не могут найти общий язык ни меджлис, ни Духовное управление мусульман Крыма. Для чего власть это делает?

Тут скорее не для чего, а почему. Крымскому муфтияту кажется, что в отношении них обязательно должна существовать последовательная государственная политика, которая шаг за шагом преследует какую-то цель. И в результате вот таких шагов у них складывается впечатление, что государственная политика последовательно преследует цель раскола крымских мусульман, пытаясь воплотить известный принцип Британской империи — разделяй и властвуй. На самом деле очень часто украинская государственная политика не только в отношении мусульман, но и в отношении других вопросов происходит не от большого ума. Она складывается из стереотипов и представлений в головах у чиновников, из их каких-то краткосрочных интересов, например, с кем-то они подружились, кому-то больше доверяют. В итоге получается, что она порождает эффекты, неблагоприятные для самого украинского государства. В частности, политика в отношении мусульман Крыма совершенно ненужным образом раздражает их, хотя никому не нужно порождать напряжение между различными мусульманами, создавать какие-то новые сущности, когда самих-то мусульман в Крыму не очень много — 170–180 тысяч (я имею ввиду взрослых). Но ситуация такова, что есть мусульманские организации (ДУМУ), которые давно установили хорошие отношения с центральной властью. Шейх Ахмед Тамим очень давно известен украинскому чиновничеству, у него хорошие связи. А крымские татары до сих пор часто вызывают недоверие у чиновничества.

На кого больше ориентируется крымский ислам?

По-разному. Он и тем и этим интересен. Есть арабское влияние, оно больше проявляется на фоне нетрадиционного ислама, представленного в Крыму теми же салафитами, Хизб-ут Тахриром, «Братьями мусульманами»… А если посмотреть на официальный крымский ислам, муфтият, то он больше под влиянием Турции. Здесь и особые отношения с турками, да и руководство меджлиса с Турцией хорошие связи имеет.

Но все это опосредованно, потому что большинство крымских мусульман не владеют арабским языком, немногие знают турецкий, да и крымскотатарский язык, к сожалению, можно отнести к языкам, находящимся в ситуации риска. Я бы отнес крымский ислам к русскоязычному исламу, сформировавшемуся на территории бывшего Советского Союза. Существует целая масса русскоязычных религиозных сайтов, перепечатывается и переводится на русский язык исламская литература (правда, очень часто некачественно). Печатная продукция, которая попадает в мечети, однотипна — что на Северном Кавказе, что в Татарстане, что в Москве, что в Крыму. В значительной степени атмосфера вот в этой среде — русскоязычного ислама — и определяет температуру воды в стакане.

 

Галина Яворская. ЯЗЫКОВЫЕ КОНФЛИКТЫ И СПЕЦИФИКА ЯЗЫКОВЫХ ИДЕОЛОГИЙ НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ. МОЛДОВА.

Дата: [2011-10-27 12:33:25]

Языковые конфликты на постсоветском пространстве, как правило, не вычленяются в качестве отдельной проблемы для исследования. Между тем вопросы языка регулярно обостряются во многих постсоветских странах, что не является случайным. Языковые лозунги используются в политической борьбе, однако причины, делающие возможным такое их использование, в большинстве случае остаются за кадром.

Молдова в этом отношении представляет особый интерес. Во-первых из-за связи нынешних языковых проблем не только с советским, но и с более отдаленным историческим прошлым. Во-вторых, необходимо учитывать факторы этнической и лингвистической неоднородности Молдовы. Весьма существенным фактором для изучения языковых проблем является наличие замороженного конфликта на ее территории. Некоторые значимые точки потенциальных и актуальных языковых конфликтов в Молдове, по-видимому, могут быть обнаружены лишь при сопоставлении особенностей языковой политики Кишинева и Тирасполя.

Целью исследования было выяснить характеристики языковых идеологий, бытующих в Молдове, и проследить их возможную связь с проблематикой языковых конфликтов. 

Исследование реализовано в рамках проекта Центра ближневосточніх исследований “Transnistrian crisis: is reconciliation a way out?” GPPAC Eastern Europe”.

 


 

Вступительные замечания

Языковые конфликты на постсоветском пространстве, как правило, не вычленяются в качестве отдельной проблемы для исследования. Между тем вопросы языка регулярно обостряются во многих постсоветских странах, что не является случайным. Языковые лозунги используются в политической борьбе, однако причины, делающие возможным такое их использование, в большинстве случае остаются за кадром.

Молдова в этом отношении представляет особый интерес. Во-первых из-за связи нынешних языковых проблем не только с советским, но и с более отдаленным историческим прошлым. Во-вторых, необходимо учитывать факторы этнической и лингвистической неоднородности Молдовы. Весьма существенным фактором для изучения языковых проблем является наличие замороженного конфликта на ее территории. Некоторые значимые точки потенциальных и актуальных языковых конфликтов в Молдове, по-видимому, могут быть обнаружены лишь при сопоставлении особенностей языковой политики Кишинева и Тирасполя.

В данном исследовании, имеющем пилотный характер, мы не ставили столь обширных задач. Целью было выяснить характеристики языковых идеологий, бытующих в Молдове, и проследить их возможную связь с проблематикой языковых конфликтов. Исследование базируется на данных, полученных в ноябре 2010 г. по методу фокус-групп, проведенных в трех населенных пунктах – столице Молдовы Кишиневе, в г. Комрат, столице Гагаузской автономии, и в г. Бельцы (Бэлць), районном центре. Опрос проводил канд. психол. н. Виктор Пушкар (ведущий). Результаты, включая видеоряд, содержатся на CD. Транскрипты текстов подготовил В. Пушкар.

Данные обрабатывались с помощью дискурс-анализа, конверсационного анализа, а также элементов семантического описания.

Исследование реализовано в рамках проекта “Transnistrian crisis: is reconciliation a way out?” GPPAC Eastern Europe”.

 

1. Языковое законодательство и национальный суверенитет

В социолингвистике отношения между языком, национализмом и формированием национальных государств были выведены в фокус исследовательского внимания благодаря основополагающей работе Джошуа Фишмана [Fishman 1973] еще в 70-е годы ХХ в. Однако выдвинутые в данной и последующих работах плодотворные теоретические идеи мало применялись для исследования постсоветской языковой и политической реальности. Связь между этнической и языковой идентичностью на постсоветском пространстве относительно недавно стала предметом детальных исследований, в том числе с помощью социологического инструментария (см., напр.: [Кулык 2010]).

Распад СССР создал на всем постсоветском пространстве условия уникального политико-лингвистического эксперимента. Процессы создания новых национальных государств после окончания холодной войны, происходящие в условиях глобализации и тенденции к ограничению роли национальных суверенитетов, сопровождались упорными поисками новых языковых идентичностей и, одновременно, обострением языковых конфликтов. Каждый из подобных конфликтов, прослеживающихся на территории государств, входящих до 1991 г. в состав СССР, имеет некие общие черты, связанные с особенностями языковой ситуации советского периода. Не случайно отношение к русскому языку, выполнявшего в СССР роль официального языка, оказывается в этих случаях ключевым. Однако в каждом из созданных в 1991 г. государств языковая ситуация обладала своей спецификой, что заставляет рассматривать каждый такой случай по отдельности.

Известно, что в процессе распада СССР значительную роль сыграла борьба за символы. Снятие памятников вождям тоталитарного прошлого, споры вокруг гимна и флага оказались в фокусе острых публичных дискуссий во второй половине 80-х гг. Не менее ожесточенный характер носили вопросы, касающиеся статуса языков. Борьба за политическую независимость последовательно сопровождалась борьбой за государственный статус национальных языков. В 1988 – 1990 гг. Верховные советы республик ССР стали один за другим принимать Законы о языках, устанавливающие государственный статус национальных языков и существенно расширяющие официальную сферу их употребления. За принятием Законов о языках почти сразу же последовало принятие республиками Деклараций о независимости. Таким образом, языковые вопросы оказались в центре борьбы за политическую независимость и национальную идентичность [Яворская 2000, 154 – 155].

Следует сказать, что в период существования СССР специальное языковое законодательство фактически отсутствовало, при этом роль официального языка на всей территории страны играл русский язык. За отсутствием официального языкового законодательства стояло нежелание заострять «национальные отношения». Следует иметь в виду, что в советский период языковые вопросы ставились в непосредственную связь с вопросами этнической принадлежности. Рефлексы эссенциалистского понимания связи между языком и этносом доныне весьма распространены на постсоветском пространстве и отражаются в принципах языковой политики отдельных государств.

Термин «государственный язык» в СССР считался нежелательным, однако на протяжении всего существования Союза этот термин последовательно не употреблялся только применительно к русскому языку, фактически имевшему данный статус. При этом относительно отдельных национальных языков республик, входящих в состав СССР, допускались некоторые «послабления». В период 1940–1941 гг. после присоединения части Молдавии (Бессарабии) к СССР, молдавский язык имел статус государственного. В конце 70-х гг. в обновленных Конституциях отдельных закавказских республик, например Грузинской ССР, было внесено положение о государственности грузинского языка. Впоследствии, в период распада СССР, данный факт был использован как аргумент для принятия упомянутой серии Законов о языках.

Советская языковая политика в различные периоды имела разную направленность, однако неизменной оставалось стремление властей контролировать языковую ситуацию и определять направление ее развития. Жестко-централизованный стиль языковой политики в СССР практически не менялся. Начиная с 30-х гг. ХХ в. содержание языковой политики было направлено на расширение функций русского языка при сохранении определенных прав и возможностей для национальных языков республик и, в меньшей степени, для языков «малых народов».

В официальной советской идеологии начиная с 60-х гг. ХХ в., за русским языком была закреплена роль «языка межнационального общения». Этот термин, функционально соответствующий термину «второй язык», использующемуся в современной социолингвистике и практике языкового обучения, в советском контексте приобрел выраженную идеологическую окраску. С помощью данного понятия было окончательно легитимизировано характерное для языковой ситуации в СССР «национально-русское двуязычие». В условиях данной ситуации от носителей национальных и «малых» языков обязательно требовалось еще и знание русского, в то время как русскоговорящие могли оставаться одноязычными.

По сути, речь шла об асимметричном билингвизме (ср.: [Шумарова 2000]), когда носители т. наз. национальных языков – украинского, молдавского, казахского и т.д. – владели русским языком, а носители русского языка могли оставаться одноязычными. Не владение русским языком ограничивало возможности карьерного роста, в то время как незнание «национальных языков», если речь шла о жителях республик СССР, создавало такие препятствия в значительно меньшей степени. Если барьеры в социальном росте для не владеющих национальными языками и возникали, касались они преимущественно гуманитарной сферы. Именно асимметричный билингвизм, распространенный в СССР, стал основным камнем преткновения при изменении принципов языковой политики в созданных после 1991 г. государствах. При этом большинство принятых в конце 80-х годов Законов о языке сохранили статус русского языка как «языка межнационального общения».

Кроме общих для всех республик бывшего СССР признаков языковых ситуаций, в каждом конкретном случае действовали и иные факторы. В случае Молдовы особую роль сыграл более глубокий исторический контекст. Назовем только отдельные факты, повлиявшие на языковую ситуацию, в том числе в ее нынешних проблемах. После 1812 г. часть территории Молдовы на восток от р. Прут отошла к Российской империи. Таким образом, эта территория оказалась оторванной от процесса формирования румынского национального государства и сопровождавшего его процесса утверждения латинской графики для румынского литературного стандарта. Русский язык тут стал языком, необходимым для социального роста и карьеры. Говорящее по-румынски население оказалось сконцентрированным в сельской местности, и именно крестьяне поддерживали традиционную молдавскую идентичность [Ciscel 2005]. В 1918 –1940 гг. и 1941 – 1944 гг. современная территория Республики Молдова входила в состав Королевства Румынии, в 1940 – 1941 и 1944 –1991 гг. – в состав Союза ССР, как Молдавская ССР (в 1990 –1991 гг. – ССР Молдова).

В советский период принципы графического оформления молдавского языка приобрели выраженную идеологическую окраску. В 1940 г. латинский алфавит на молдавской территории, вошедшей в состав СССР, был заменен кириллицей. Именно кириллическая письменность использовалась как основное символическое средство утверждения существования отдельного от румынского молдавского языка. В советский период функционирование молдавского языка, несмотря на преподавание в школах и использование в других важных социальных сферах, было ограниченным. Городские жители с помощью эффективных мер социального поощрения переходили на русский язык, а молдавский продолжал использоваться в селах.

Учитывая коллизию с письменностью, в 1989 г. Молдове понадобилось два закона о языке. В 1989 г. Верховный Совет МССР при­дал государственный статус молдавскому языку. Был также принят закон «О возврате молдавскому языку латинской графики». Совершенно очевидным в данном случае было социально-символическое отталкивание от русского языка [Яворська 1993]. За принятием законов о языке в 1990 г. последовало принятие Декларации о суверенитете.

Положение о государственном статусе молдавского языка содержится в Конституции Молдовы (1994).

Гагаузский язык имеет статус официального в Автономной Гагаузской республике. За русским языком сохранен статус языка межнационального общения. В 2003 г. в «Закон о функционировании языков» от 1989 г. были внесены изменения. В частности статус «языка межнационального общения», наряду с русским, был закреплен также за молдавским.

Отношение к закону о возврате к латинской графике оказалось неоднозначным. По мнению противников закона в Приднестровье, само его название «свидетельствовало о неуважительном отно­шении к истории и культуре молдавского народа. Игнорировался факт использования молдаванами кириллической письменности на протяжении бо­лее чем 600-летней их истории». А утверждался «насильственный перевод молдавской письменности на латинскую графику, предпринятый румынскими оккупанта­ми» [Историко-правовые… 2010, 10]. Данная позиция победила в Приднестровье, где латинская графика была запрещена в 1990 г. и где продолжает функционировать кириллическая графика. Для непризнанной ПМР кириллица является символом ее независимости от Молдовы, точно так же, как в 1989 г. одним из символов суверенитета Молдовы стал возврат к латинице (детально об этой коллизии и о связях языковой ситуации и языковой политики с идентичностью см.: [Transnistria assessment mission report…]).

Кроме того, в Приднестровье были приняты принципиально отличные принципы языковой политики. В качестве официальных там приняты три языка (русский, молдавский украинский), хотя реально русский язык дломинирует не только в городе, но и в публичной сфере, в то время как молдавский и украинский используются в сфери административного управления, медив и т.д. весьма ограниченнно и выполняют, преимущественно, символическую функцию (подробнее: [Transnistria assessment mission report…]).

 

2. Языковые конфликты и языковые идеологии

Большинство исследователей склонны рассматривать языковые конфликты сквозь призму этнических, религиозных, территориальных споров. Язык редко рассматривают как непосредственную причину политических столкновений. Хотя некоторые авторы настаивают на необходимости введения языка в концепцию политических конфликтов [Shell 2001] (ср.: [Яворская 2000; Яворська 2010]).

Поскольку общепринятых определений языкового конфликта не существует, будем исходить из нескольких рабочих определений. Итак, во-первых, под языковым конфликтом нередко понимается политический конфликт под языковыми лозунгами. Во-вторых, языковой конфликт по сути представляет собой конфликт понимания, то есть нарушения коммуникации. Языковой конфликт может реализоваться как конфликт интересов и ценностей языковых сообществ, находящихся в ситуации контакта. И, наконец, языковой конфликт можно рассматривать как конфликт идентичностей. Язык в этом случае выступает как символ принадлежности к «своим» или «чужим» [Яворська 2010].

В современных языковых конфликтах, как правило, присутствуют все названные составляющие. Примеры языковых конфликтов многочисленны. Политические конфликты под языковыми лозунгами могут переходить в насильственную фазу.

Основанием для возникновения языкового конфликта является сам факт существования разных идиоэтнических языков и вытекающая из этого проблема понимания. Понимания в широком смысле, то есть никоим образом не ограничивающегося сугубо языковой компетенцией, а включающего социокультурные и идеологические аспекты. Особо следует выделить аспекты языкового понимания, связанные с исторической памятью. В современной Европе в настоящее время осуществляется попытка переосмыслить языковое разнообразие как благо в рамках политики мультикультурализма, и разрешить проблему лингвистического понимания разнообразными способами – от широкого использования средств языковой образовательной политики, ориентации на мультилингвизм, до разработки и внедрения символических и идеологических конструкций с целью формирования единой европейской идентичности. Опыт ЕС, однако, свидетельствует, что данная задача не имеет одноразового решения и требует постоянных усилий с учетом стремительно меняющихся обстоятельств.

На постсоветском пространстве коммуникативные предпосылки языковых конфликтов на социолингвистическом уровне обусловлены особенностями многоязычных языковых ситуаций, в первую очередь асимметричным билингвизмом. А борьба за идентичность, в том числе языковую, сохраняет свое значение в процессе построения новых национальных государств.

Для выяснения потенциала языковых конфликтов необходимо учитывать не только известные качественные и количественные параметры языковых ситуаций, но и то, что граждане думают о языках, на которых говорят в их стране, и в целом о языковой ситуации. Речь идет о так называемых языковых идеологиях [Woolard, Schieffelin 1994; Yavorska 2010], то есть мнениях о языке, распространенных в том или ином сообществе. Устойчивые представления о языке (языках), наряду с языковым автоматизмом и невозможностью быстрой смены языковых навыков, являются одним из важнейших препятствий при попытках регулирования языковых ситуаций.

Примеры языковых идеологий, как правило, известны носителям лингвокультуры, являясь составляющей общих фоновых знаний членов сообщества (о красоте, богатстве, выразительности, благозвучии одних языков, часто на фоне представлений о недостаточности других языков). Главным признаком языковых идеологий является то, что они воспринимаются как данность, и, таким образом, не требуют критического осмысления. Языковые идеологии реализуются в виде «разговоров о языке», и проявляются в виде обыденных суждений на тему языка, присущих тому или иному сообществу. Вследствие их принадлежности обыденному знанию, языковые идеологии недостаточно вербализованы. Выведение языковых идеологий «на поверхность» требует специальных исследовательских усилий. В то же время методика подобных исследований разработана недостаточно. В этом отношении материал, полученный во время опроса фокус-групп, открывает широкое поле для исследований.

 

3. Анализ фокус-групп

Для проведення фокус-групп в рамках данного исследования был выбран Кишинев как столица, Бельцы (Бэлць) как районный центр и Комрат как столица Гагаузской автономии. Фокус-группы в Бельцах, Кишиневе и Комрате сформированы согласно демографическим квотам по переписи населения Молдовы. Четко выдержаны квоты по этничности, возрасту, полу, и приблизительно – по характеру занятости (открытая актуальная статистика по фактору занятости в Молдове отсутствует). Исключением является фокус-группа в Кишиневе, где превышена квота молодых женщин. Процедуры проведения опроса фокус-групп соблюдены.

Анализ данных, полученных в результате опроса фокус-групп, только сейчас начинает использоваться в лингвопрагматике и социолингвистике. Очевидно, что такой анализ имеет все шансы занять надлежащее место среди качественно-ориентированных исследований, поскольку фокус-группы создают особый тип коммуникативного взаимодействия, результаты которого подходят для проведения подробного дискурс-анализа. Что весьма важно, так это характер взаимодействия между участниками, которые непринужденно, в рамках жанра повседневного общения высказываются по заданным вопросам, формулируя «своими словами» мысли и взгляды по заданной проблеме.

Таким образом, в процессе общения создаются смыслы, значимые для культуры, и, одновременно, воспроизводятся обыденные модели категоризации, доступ к которым, как правило, затруднен [Blitvich et al., 2010]. Разбор подобных дискурсивных актов, учитывающий их структуру и содержание, а также присущую им силу воздействия, представляет собой эффективный способ анализа конфликтов [Рис 2005].

Следует, однако, иметь в виду, что для выяснения и анализа языковых идеологий опрос фокус-групп прежде не использовался. Таким образом, наше исследование оказалось направленным не только на обработку данных и получение результатов, но и на преодоление подводных камней, возникающих в ходе его проведения и, таким образом, на отработку методики.

 

3.1. Возмущающие факторы и перспектива рассказов о конфликтах

Ситуация общения в фокус-группе содержит значительное количество возмущающих факторов в плане изучения языковых идеологий. Во-первых это язык исследователей. В нашем случае это русский язык. При этом русский язык экспериментаторов использовался ими как второй язык (язык-2) – за пределами опроса, но в присутствии испытуемых, экспериментаторы общались между собой по-украински, что должно было частично сгладить впечатление их солидаризации только с одной – русскоговорящей – частью испытуемых. (Заметим, что термины первый язык и второй язык (L1 и L2), к сожалению, практически не имеют хождения в отечественной литературе. Весьма близкими к этим понятиям оказываются социолингвистические работы Н.П. Шумаровой, в которых вводится понятие «функционально первого» языка [Шумарова 2000]).

Во-вторых, стандартная процедура отбора участников фокус-групп не предполагает квотирования по языковому признаку (напр. по признаку «родной язык»). Между тем этот признак для изучения языковых идеологий весьма существен, поэтому при анализе приходилось ориентироваться на косвенные показатели – фонетико-просодические и лингвопрагматические.

Язык проведения опроса (русский) является языком-1 для одной части группы, и языком-2 – для другой части. Соотношение участников по этому параметру приходится определять «на глаз», точнее, «на слух». Эти оценки отличаются по степени точности от определения по внешним признакам половозрастных характеристик говорящих. Отклонения от русского литературного стандарта присутствуют в речи всех испытуемых – и у тех, для кого русский является языком-1, и у тех, для кого он язык-2. Отклонения от норм являются следствием интерференции в условиях языковых контактов (влияние румынского (молдавского), украинского, гагаузского).

Гораздо более надежным критерием в данном случае является содержание реплик участников. Так, при ответе на общий вопрос о конфликтах в ситуации бытового общения, вызванных непониманием или нежеланием перехода на язык собеседника (без уточнения, о каком языке речь), участники с русским-1 рассказывают о случаях нежелания переключаться на русский. В то же время участники с молдавским/румынским-1 приводят примеры нежелания или неумения говорить по-румынски. Таким образом, было установлено, что язык-1 задает перспективу рассказа о коммуникативных конфликтах, вызванных языковым барьером. То есть рассказчик отождествляет себя со своим языком-1.

Кроме того, фактор языка-1 в определенной степени задает и тематическую перспективу сообщения. В разговоре о коммуникативных конфликтах участники с русским-1 подчеркивают намеренное нежелание персонажа-собеседника говорить (отвечать) по-русски. Это происходит на фоне выраженной или скрытой презумпции о владении русским языком всеми жителями Молдовы. Мы не останавливаемся сейчас на том, насколько такое представление, базирующееся на реалиях асимметричного билингвизма, соответствует нынешней языковой ситуации. Однако на уровне «мнения» оно весьма распространено, что позволяет отнести это мнение, к составляющей языковых идеологий в Молдове. При этом создается впечатление, что языковые идеологии в отражении языковой реальности могут запаздывать.

Именно представление о том, что собеседник-персонаж «на самом деле» знает русский, является основанием для вывода о «нежелании» отвечать по-русски. Представление о некотором положении дел, существующем «на самом деле», порождает специфическую составляющую коммуникативного конфликта, которую можно обозначить как обвинение собеседника в неискренности, лицемерии, фальши и т.п. Т.е. в конечном итоге, в случае коммуникативного конфликта, связанного с отказом адресата говорить по-русски, рассказчик усматривает нарушение максимы Грайса «будь честен!»

Что же касается зафиксированных в ходе проведениях фокус-групп рассказов о конфликтах, вызванных отказом русскоговорящих говорить по-молдавски/по-румынски (от лица носителей румынского-1), то такие случаи трактуются как «неуважение» к государственному языку, за которым следует моральное осуждение.

Максимы Грайса, формулирующие принципы кооперативности, не охватывают случаев нарушения языковой лояльности. Их можно рассматривать как нарушение принципов вежливости, берущих верх над требованиями кооперативности. Главный из принципов вежливости был сформулирован в свое время Робин Лакофф как «будь дружелюбен!» Отсутствие дружелюбия в виде языковой лояльности в некоторых ситуациях переинтерпретируется как разновидность агрессии, демонстрация негативного отношения. Напр. (Кишинев): вот… в паспортном столе… сотрудник в триста одиннадцатом кабинете, оттого, что я настоял на своем говорить, на своем румынском, она меня стала не принимать, скажем, не рассматривать мои документы…. Просто пока я не обратился к ее, как там это называется, начальник есть, пригрозил даже, что позвоню в Кишинев, (называет фамилию) - тогда стала она нормально говорить на нашем родном, румынском, и даже старалась где-то мне угодить, ну, в смысле, если надо было где-то что-то дописывать, ну в смысле. за меня это делала. Таких случаев полно…просто такое отношение к нам, но это, видно, по нашей вине.

В целом, исследование общения в пределах фокус-групп подтверждает одну из предполагаемых характеристик современной языковой ситуации в Молдове: русский язык широко используется в роли «второго языка», в то время как молдавский/румынский функционирует в функции языка-2 все еще недостаточно. Как показывают полученные данные, носителям гагаузского и украинского языков, проживающим в Молдове, даже в случае владения гагаузским и украинским, «удобнее» в качестве второго языка использовать именно русский, а не молдавский. Хотя потребность в использовании молдавского постепенно увеличивается, но русские монолингвы, особенно за пределами Кишинева, в таких городах как Бельцы и Комрат, чувствуют себя вполне уверенно, о чем свидетельствует упомянутый во время проведения фокус-группы в Бельцах призыв «говорить на нормальном языке», т.е. по-русски, от тех, кто не владеет молдавским. Однако наличествуют признаки изменения ситуации, когда «нормальным» оказывается говорить по-румынски (стала она нормально говорить на нашем родном, румынском).

Понимание языка-1 («родного») как нормального согласуется с следующим из анализа нашего материала выводом о том, что язык-1 задает дейктическую и тематическую перспективу рассказа о коммуникативных конфликтах, вызванных языковым барьером, а рассказчик «по умолчанию» отождествляет себя со своим языком-1.

 

3. 2. Нежелание говорить на темы языковых конфликтов

Главной проблемой при проведении подобных фокус-групп является неготовность и нежелание участников отвечать на прямо сформулированные вопросы относительно их взглядов на язык (языки) и особенности языковой ситуации, в том числе в ходе обыденного общения с представителями иных языковых групп. Чувствительность этой проблематики приводит к нежеланию участников непринужденно высказываться на языковую тему.

В связи с этим первоначально была запланирована серия вопросов для обсуждения, касающаяся не непосредственно языка, а проблем образования, его качества, а также возможной зависимости качества образования от языка, далее планировался переход к вопросам о пользе владения теми иными языками с точки зрения социального продвижения, и, наконец, в условиях установившегося непринужденного общения, предполагался вопрос об известных участникам обыденных ситуациях коммуникативных конфликтов, связанных с выбором языка общения (в транспорте, магазине, на улице).

В силу определенных причин запланированная последовательность вопросов не была выдержана. Вопрос, к которому планировалось подойти постепенно (о ситуациях коммуникативных конфликтов) был поставлен первым, что вызвало ожидаемую настороженность говорящих и привело к озвучиванию не столько собственных мнений, сколько взглядов, считающихся социально приемлемыми.

Полученные данные, тем не менее, также поддаются интерпретации, хотя первоначальная цель получения серии непринужденных высказываний о русском, румынском и других языках в Молдове, достигнута не была. В связи с этим пришлось обратить особое внимание на моменты напряженности в обсуждении, проявляющиеся как на невербальном (паузы, запинки, повороты головы и т.п.), так и на вербальном уровнях.

Так, показательными в этом смысле являются реплики со словами не помню в ответ на просьбу рассказать о бытовой ситуации, когда собеседник отказывался отвечать по причине «не того» языка адресанта.

Напр.: Ну, я не помню такой момент…, но если б так было, я могла бы сейчас и на русском, и на румынском (Кишинев).

Попытка ведущего настаивать приводит к отрицанию: (в) Ситуации такие, они скорее есть, или скорее нету?) Нет, скорей всего нету.

В других случаях неуверенный характер ответа обозначен междометием ну и завершающими реплику словами не знаю: Ну, были такие моменты, пыталась объяснить на молдавском, если говорили на молдавском, не знаю. (Кишинев). Показателен также отказ уверенно подтвердить, что описываемая ситуация произошла непосредственно с говорящим, а далее переход на уровень обобщений (разные ситуации бывают): (в) То есть, это ситуации, которые бывали лично с Вами? (р) Да, ну нет. Ну как, есть разные магазины, разные случаи бывают... скажем, люди разные.

В целом наиболее характерной является первоначальная отрицательная реакция (нет, со мной таких случаев не бывало), что свидетельствует о том, что предлагаемые вопросом варианты поведения (отказ отвечать из-за того что язык адресанта «не подходит») считаются социально неприемлемыми, хотя в реальной жизни, судя по ответам, не так уж редки. Выходом из неприятной ситуации часто выбирается отказ продолжать общение. Иными словами, если человеку, обращающемуся на улице или в магазине по-русски или по-молдавски, не отвечают, он просто уходит.

В целом в рассматриваемых ситуациях действуют две коммуникативные тактики: переход на язык адресата (в случае владения двумя языками – молдавским и русским), или прерывание коммуникации (иду в другой магазин). Следует подчеркнуть, что реальная степень владения обоими языками решающего значения не имеет. Намного большее значение имеют представления о «правильном» языковом поведении в условиях билингвизма. Такое правильное поведение в основном понимается как переключение на язык собеседника: Я иногда обращаюсь на молдавском, но если они мне отвечают на русском, то я уже по-русски разговариваю с ними (Бельцы); Я молдавский плохо знаю, но отвечаю, если меня спрашивают, насколько мне позволяют мои знания, - моя культура меня заставляет отвечать максимально на молдавском языке (Кишинев).

В некоторых случаях говорящие описывают заданную ситуацию с точки зрения не участника, а наблюдателя. При этом наблюдатель может включаться в разговор, когда хочет скорректировать его с помощью совета, объяснения и т.п. В основе таких вмешательств, по-видимому, лежит неприятие ситуации коммуникативного конфликта на основе отказа отвечать «по языковому принципу». Как правило, такие вмешательства непрошеных советчиков ожидаемо оказываются неэффективными: Есть люди, которые, бывают такие случаи, что на молдавском обращаешься, они тоже... Не понимают, им объясняешь и они обижаются, когда им делаешь замечание. Но большинство обижается, понимаете, такие молодые девчата в магазине, приходит какая-то бабка, она просит, и ты не знаешь, как отвечать, что дать ей. Это ненормально… (Бельцы)

Но в большинстве случаев, рассказывая о подобных коммуникативных недоразумениях, участники отказываются оценивать их отрицательно. Несмотря на то, что ситуация явно считается неприемлемой. Напр. в Комрате, описывая ситуацию языковых коммуникативных барьеров, говорящий употребил слова негатива не было. И далее два последующих участника точно таким же образом оформили свой рассказ, притом, что содержание ситуации несколько разное. В первых двух репликах адресанты говорят о не владении языком адресата – молдавским, а в последней – о предложении собеседнику выбора из двух дополнительных языков: (1) У меня такая ситуация была, как у Сергея, в Кишиневе, но в любом случае пыталась из этого выходить, как-то, и продавец мог войти в мое положение, что я не знаю языка, и пытаться на русском хоть плохо говорить, но говорить. Но такого негатива – не было такого; (2) У меня негатива тоже не было, то есть говорили на молдавском языке, я объясняла, что я не понимаю, и мне отвечали на русском; (3) У меня то же самое в Кишиневе. Негатива не было, я сказала, что я знаю русский и гагаузский, можете на двух языках со мной общаться, - “Хорошо, я буду на русском с Вами общаться”. Не было негатива.

Эти повторы свидетельствуют об отсутствие непринужденного общения, боязни сказать «что-то не то», желании спрятаться за чужими словами. Однако ситуации бытового общения, сопровождающиеся коммуникативными конфликтами, связанными с выбором языка, знакомы практически всем участникам исследования. Выраженное нежелание участников подробно обсуждать данные ситуации, с одной стороны, свидетельствуют об отношении к таким ситуациям как социально неприемлемым, а с другой, обнаруживают наличие «болевых точек», связанных с языковыми проблемами в Молдове.

Проведенное исследование обнаружило ограничения в использовании данных фокус-групп для исследования языковых идеологий. С одной стороны, подтвердилось предположение о нецелесообразности вынесения на обсуждение прямых вопросов, связанных с выбором языка и коммуникативными конфликтами. Непринужденная ситуация общения в этом случае оказывается нарушенной, что значительно сужает тематические границы дискуссии и ограничивает возможность получения простейших стереотипных высказываний на тему того или иного языка (о языковом богатстве, мелодичности, красоте, простоте/сложности и т.п.). Настроенные на воспроизведение социально приемлемых норм языкового поведения (требующих, в частности, переключения на язык собеседника), участники одновременно стараются всячески подчеркнуть, что нарушение таких норм не вызывает у них отрицательной реакции. Выполнить такую противоречивую задачу оказывается сложно. Переход к более нейтральным вопросам (об образовании, потребности в языках) не смог оказать «смягчающего воздействия» на участников – говоря о языке образования, они всячески избегали сравнений достоинств молдавского и русского языков в преподавании различных дисциплин. Эти результаты нуждаются в дополнительной проверке, поскольку пока неясно, о чем они свидетельствуют – то ли об отсутствии подобных представлений, то есть о значимых лакунах в языковых идеологиях, то ли о необходимости дальнейшего совершенствования процедуры исследования.

Кроме того, необходимо уточнить, насколько распространенными являются мнения о молдавском, как о языке села (зафиксировано в Бельцах), и гагаузском, как о языке, который сохранился в селах (Комрат). Относительно молдавского распространенность таких представлений кажется маловероятной. Языковая политика за годы независимости, по-видимому, смогла разорвать связь молдавского языка преимущественно с селом, а значит, и преодолеть сопутствующие ассоциации

  

3. 3. Языки «желательно знать»

Одним из устойчивых мнений, обнаруженных в ходе исследования, является мнение о «желательности» и, одновременно, необходимости («нужности») знания других языков.

Так, говоря о коммуникативных конфликтах, связанных с выбором языка общения, а также о других жизненных ситуациях, участники подчеркивают: (1) Желательно знать и русский, и румынский; (2) Нужно знать и русский, и румынский; (3) нужно знать обязательно русский, румынский и желательно какой-то иностранный. Английский, наверное, он более распространен. (Кишинев);

Обобщающие суждения (сентенции) являются существенной частью языковых идеологий. Довольно распространенным является утверждение: Чем больше языков человек знает, тем лучше. Интересно, что данная сентенция на уровне высказывания дополняется глаголами мнения типа считать и думать, т.е. ментальными предикатами, позволяющими представить общее мнение в виде персонального мнения (я считаю): Я считаю так, что английский, - русский, румынский, - это ясно, что человек должен знать, - английский, я так думаю, любой молодой человек должен знать обязательно в нынешние дни, и еще какой-то язык, либо французский, либо немецкий.

В дальнейшем ходе разговора согласие с данной сентенцией оформляется просто как согласие с мнением высказавшего его человека: Я тоже полностью согласна с молодым человеком, чем больше языков знаешь – тем лучше. Иногда используется ссылка на авторитет:говорила моя мама – что научишься, за плечами не носить, и чем больше языков знаешь, тем лучше (Комрат).

При этом глагол «знать» в этих контекстах употребляется не как ментальный предикат («иметь информацию о том, что имеет (имело) место в действительности), а в значении «практически владеть чем-л», то есть в значении знания-умения, в данном случае, умения пользоваться языком [Апресян 2001].

Мнение о желательности знания нескольких языков (функционирующих в Молдове и других) отражает позитивное отношение к мультилингвизму. Монолингвизм, по-видимому, не рассматривается жителями Молдовы, как идеал. В этом отношении Молдова отличается от некоторых других постсоветских стран, проходящих сегодня путь становления национального государства. На фоне описанных выше довольно напряженных установок к коммуникативным конфликтам на языковой почве, позитивное отношение к другим языкам может рассматриваться как один из признаков имеющихся в Молдове возможностей избежать возникновения политических конфликтов под языковыми лозунгами. Хотя языковая ситуация продолжает сохранять конфликтный потенциал.

 

Выводы и рекомендации.

1. Особенности языковой ситуации Молдове и распространенных там языковых идеологий следует оценивать сквозь призму двух основных факторов: существования замороженного конфликта на территории страны и последствий языковой политики советского периода. Два разнонаправленных вида языковой политики, реализующихся в Кишиневе и Тирасполе, уже на протяжении 20 лет используются как средство формирования различных национальных идентичностей, тем самым создавая основу для возможных языковых конфликтов.

2. Кишинев и Тирасполь сохраняют и развивают в языковой политике некоторые некоторые небезопасные социально-семиотические альтернативы (в частности, латинскую и кириллическую графику). Хотя, по данным фокус-групп, вопрос о выборе между кириллической и латинской графикой утратил в Молдове актуальность, однако семиотический конфликт не разрешен и сохраняется в скрытом виде благодаря символически заостренному использованию кириллицы в непризнанной ПМР.

2. Неоднородность отношения граждан к языкам и официальной языковой политике обусловлена различиями в истории территорий, входящих в состав Молдовы, а также особенностями исторической памяти. При этом конфликтогенный потенциал исторического осмысления не зависит от исторической глубины -исторические события 17-го, 19-го и конца 20-го - начала 21 веков в равной степени могут быть использованы в виде социально-лингвистических аргументов, переходящих в политические лозунги.

3. Преодоление принципов языковой политики советского периода все еще актуально для Молдовы. Наблюдается тенденция в сторону расширения сфер употребления государственного языка, хотя широкое распространение асимметричного молдавско-русского билингвизма не преодолено. Существенным законодательным шагом было придание статуса «языка межнационального общения» молдавскому языку наряду с русским в «Законе о функциионировании языков» в редакции 2003 г. Таким образом, русский язык в Молдове формально утратил исключительный статус языка, обеспечивающего доступ к информации, рынку труда, облегчающего продвижение по социальной лестнице и под., как это было в бывшем СССР.

4. Ситуации бытового общения, сопровождающиеся коммуникативными конфликтами, связанными с выбором языка, знакомы практически всем участникам исследования. Выраженное нежелание участников подробно обсуждать данные ситуации, с одной стороны, свидетельствуют об отношении к таким ситуациям как социально неприемлемым, а с другой, обнаруживают наличие «болевых точек», связанных с языковыми проблемами в Молдове.

5. Бытовые коммуникативные столкновения проливают свет на некоторые особенности возникновения языковых конфликтов в Молдове. Прослеживается тенденция самоотождествления говорящего с собственным первым («родным») языком, который на уровне языковых идеологий в условиях неформального общения называют еще «нормальным». Язык-1 четко задает перспективу мнений индивида относительно языковых проблем.

6. Случаи отказа говорить (отвечать) на языке собеседника (молдавском или русском) порождают языковую напряженность. Смысл коммуникативного нарушения, имеющего, на первый взгляд, чисто лингвистическую природу – непонимание собеседника в случае невладения его языком – оказывается сложнее и зависит от фактора первого языка. Говорящие с румынским/молдавским-1 расценивают отказ или невозможность собеседника отвечать по-молдавски как нарушение языковой лояльности, и, соответственно, как проявление языковой агрессии. В то время как говорящие с русским-1, исходя из презумпции владения русским всеми жителями Молдовы, воспринимают отказ отвечать по-русски как «лицемерие и неискренность», то есть как своеобразное предательство.

7. В Молдове весьма распространенным является мнение о желательности знать «много языков». Установка на многоязычие может расцениваться как фактор, препятствующий обострению и политизации языковых конфликтов. Этот вывод нуждается в дополнительной проверке.

8. Языковые ситуации на постсоветском пространстве, при всех различиях в динамике конкретных языковых изменений, продолжаю сохранять сходные черты, в числе которых – их конфликтогенный характер. При этом лингвистический аспект политических конфликтов на постсоветском пространстве, включая устойчивые языковые идеологии, остается практически неизученным. Недавние события вокруг попыток изменения языкового законодательства в Украине, показывают, что напряженность вокруг языковых вопросов в постсоветских странах сохраняет всю свою остроту и может быть чревата серьезными социально-политическими последствиями.

9. Поиски общественного компромисса относительно языковых проблем должны решаться в правом, общественно-политическом, образовательно-лингвистическом и других аспектах с учетом постоянной динамики языковых ситуаций и трансформаций международного контекста. Языковые проблемы не имеют одноразовых решений. Исследование и сопоставление типов языковых идеологий, бытующих в различных посткоммунистических странах, должно помочь своевременному определению угроз политических конфликтов под языковыми лозунгами.

 

 

Литература

1.Апресян Ю.Д. Системообразующие смыслы "знать" и "считать" в русском языке // Русский язык в научном освещении. М., 2001. – № 1. – С. 5-26

создания Приднестровской государственности // Дипломатический вестник Приднестровья, 2010. – № 1. – С. 8 – 13 (http://mfa-pmr.org/downloads/vestnik_MID_1.pdf).

3.Кулык В. Родной язык и язык общения: на что должна ориентироваться языковая политика? // Вестник общественного мнения 3 (105), июль – сентябрь 2010, СС. 75-86.

4.Рис Н..Русские разговоры. Культура и речевая повседневность эпохи перестройки / Нэнси Рис. – М.: НЛО, 2005.

5.Шумарова Н. П. Мовна компетенція особистості в ситуації білінгвізму/Шумарова Н.П. – К.: КДЛУ, 2000. –283.

6.Яворська Г. Письмо як символ національно-культурної орієнтації // Вісник АН України, 1993. – № 1. – С. 18 – 23.

7.Яворська Г.М. Прескриптивна лінгвістика як дискурс: Мова, культура, влада / Яворська Галина Михайлівна. К., ВІПОЛ, 2000. – 288.

Мовні конфлікти в Україні: штучні чи реальні? (жовтень, 2010) – (http://www.slideshare.net/sergeAmes/ss-5564384)

9.Blitvich P. G.-C et al. A genre approach to impoliteness in a Spanish television talk show: Evidence from corpus-based analysis, questionnaires and focus groups // Intercultural Pragmatics, 2010. – Vol.7/4. – P. 689 –723

10.Ciscel M. H. Languge and identity in post-Soviet Moldova // Bent Preiser et al. (eds). The Consequences of Mobility. – Roskilde: Roskilde University, 2005. – P. 106 – 119.

11.Fishman J. Language and Nationalism: Two integrative essays. Rowley: Newbury House,1973

12.Shell M. Language Wars // The New Centennial Review. Fall 2001. – Vol. 1, № 2. – P. 1-17

mission report. Transnistrian crisis: human dimension (http://gppac.net/uploads/File/Programmes/EWER/MERP/transnistria_final4%5B1%5D.pdf)

14.Woolard K., Schieffelin B. Language ideology //Annual review of Anthropology, 23, 1994. – P. 55-82.

15.Yavorska G. The impact of ideologies on the standardization of Modern Ukraine. International Journal of the Sociology of Language. Languages and Language Ideologies in Ukraine. 2010. – № 201. – P. 163-198.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ігор Семиволос. Останній прихисток диктатора

Дата: [2011-10-22 11:20:31]

Традиційно вважається, що для пост­каддафіївської Лівії можливі чотири сценарії розвитку подій.

 

Колишній лідер Соціалістичної Народної Лівійської Арабської Джамахірії Муамар Каддафі став іще одним диктатором, який загинув від рук повсталого народу. Полковник прийняв смерть на своїй батьківщині в лівійському місті Сирт зі зброєю в руках. І це робить йому честь. Його плем’я в подальших переговорах зі стороною-переможницею про умови примирення має право скористатися цим фактом для укладення більш справедливої угоди.

Традиційно вважається, що для пост­каддафіївської Лівії можливі чотири сценарії розвитку подій: громадянська війна і — міжплемінний конфлікт, який не забариться після неї, встановлення військового режиму, консервація перехідного періоду й розкол країни. Характерно, що серед цих сценаріїв практично не згадується успішний перехід від диктатури до демократії. Звичайно, гіпотетично така можливість не виключається. Але вперта статистика громадянських конфліктів лише посилює скептицизм: шанси на успішний вихід з насильницького конфлікту і встановлення демократичного режиму — близько 3—5%.

Міжплемінний конфлікт за ресурси, або, інакше кажучи, війна всіх проти всіх, фігурує як досить імовірний сценарій. Деякі аналітики стверджують, що початок «справжньої лівійської кризи» ще попереду. Цьому сприяє затяжний характер конфлікту й спричинена ним дегуманізація. В умовах відсутності монополії держави на насильство, коли практично все населення озброєне, з’являється шанс поліпшити свої фінансові можливості або просто звести порахунки зі своїми кривдниками. Таке раз у раз трапляється в нинішній Лівії. Голова перехідної національної ради Лівії Мустафа Джаліль, як можна судити з його виступів, цю проблему усвідомлює. Його заклики до примирення звучать щиро, але поки залишаються всього лише добрими побажаннями без визначення конкретних процедурних механізмів.

Що це означає? Оскільки мала місце ескалація конфлікту, ціна питання для певних груп, особливо для тих, які вже тривалий час були противниками лівійського диктатора, істотно зросла. Що більше зусиль і жертв інвестовано в конфлікт, то ціннішим стає виграш і складніше відмовитися від гри з нульовою сумою, коли переможець отримує все. Це універсальна формула, що працює в усіх без винятку насильницьких конфліктах. Згодом у процесі переговорів радикали можуть не просто ускладнити укладання угоди, а й остаточно його підірвати.

У лівійському випадку йдеться передусім про ісламістів, які інвестували в перемогу над Каддафі значні ресурси. Додайте до цього ще й розбіжності з приводу майбутнього характеру державного устрою, місця ісламу в лівійському суспільстві, амбіції харизматичного лідера ісламістів Абдельхакіма Бельхаджа, і ви отримаєте всередині самого табору переможців гримучу суміш протиріч, готову вибухнути будь-якої хвилини. Інакше кажучи, перш ніж сідати за стіл переговорів з переможеною стороною й домовлятися про умови почесного миру, союзники мусять досягти прийнятної угоди між собою.

Розкол у таборі переможців, надмірні амбіції деяких польових командирів і зростання дефіциту безпеки можуть призвести до встановлення військового режиму. Сценарій можливий, але нині малоймовірний через відсутність силових структур як інститутів.

Не варто обманюватися і з приводу загальної радості лівійців у зв’язку з падінням режиму. Тут ми маємо справу з так званим ефектом переможця, коли люди прагнуть примкнути до сторони, яка перемогла. Це пов’язано не тільки з бажанням убезпечити себе в умовах руйнування звичного соціального порядку, а й зі зрослими очікуваннями призу у зв’язку з очевидним наближенням перемоги.

Подібно до українського Майдану 2004 року, коли після перемоги революції в помаранчевому шалику дефілювали практично всі (навіть нинішній прем’єр-міністр України), більша частина населення лівійських міст нині демонструє видиму підтримку нової влади. Ця ж чимала за масштабами група, охоплена, можливо, непідробним ентузіазмом, згодом може опинитися в перших лавах зневірених. Те, що розчарування настане, не викликає сумніву, питання полягає в тому, якими будуть його масштаби, відбудеться цей процес стрімко чи розтягнеться в часі.

Звідси випливає такий сценарій: консервація перехідного періоду і — дискредитація ідеї трансформації Лівії в демократичну державу. Для спільноти, яка протягом сорока років бачила лише диктаторську форму правління, яка не має досвіду демократії, що передбачає постійне досягнення компромісів, за повної відсутності громадянського суспільства як такого, цей сценарій є найбільш реалістичним. І саме його реалізації найбільше бояться лівійці…

Спостерігаючи за драматичними подіями в Лівії, долею Муамара Каддафі, багато хто слідом за італійським прем’єр-міністром Сильвіо Берлусконі повторює відомий латинський вислів Sic transit gloria mundi (так минає земна слава). Сказане стосується не тільки колись усесильного полковника Каддафі, останнім прихистком якого стала дренажна труба.

«Дзеркало тижня. Україна» №38,

http://dt.ua/POLITICS/ostanniy_prihistok_diktatora-90045.html

МУФТИЯТЫ В ЗАКОНЕ

Дата: [2011-04-22 12:40:38]

АЛЕКСАНДР БОГОМОЛОВ: ПОДДЕРЖИВАЯ СОЗДАНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНЫХ ДУХОВНЫХ ЦЕНТРОВ, ВЛАСТЬ ОКАЗЫВАЕТ ПЛОХУЮ УСЛУГУ МУСУЛЬМАНАМ УКРАИНЫ

C какими проблемами сталкиваются украинские приверженцы ислама, «k:» рассказал президент Центра ближневосточных исследований, руководитель исследовательского проекта «Исламская идентичность в Украине. Социальное и политическое измерения» Александр Богомолов.

 


 

НЕСМОТРЯ на относительно небольшое количество проживающих в Украине мусульман, территория нашей страны уже стала ареной негласного противостояния между различными центрами влияния в исламском мире. О том, с какими проблемами сталкиваются украинские приверженцы ислама, «k:» рассказал президент Центра ближневосточных исследований, руководитель исследовательского проекта «Исламская идентичность в Украине. Социальное и политическое измерения» Александр Богомолов.

Недавно официально зарегистрирован Духовный центр мусульман Крыма (ДЦМК), который позиционирует себя как альтернатива уже действующему на полуострове муфтияту. Как власть допустила такое и чем это может грозить в будущем?

Думаю, чиновники, регистрировавшие эту организацию, руководствовались действующим в Украине весьма либеральным Законом «О свободе совести и религиозных организациях». Формально у нас не существует никаких препятствий для регистрации каких угодно сообществ, если они не преследуют откровенно человеконенавистнических целей. Другой вопрос — называть или не называть ДЦМК муфтиятом, но это уже сугубо внутриконфессиональное дело. Вряд ли тут мы имеем дело с неким заговором против мусульман. Скорее с элементарной некомпетентностью и равнодушием чиновников, которые могут не понимать, что в одном сообществе не очень хорошо иметь два альтернативных духовных авторитета. Не исключаю, что отдельные представители власти могут действовать в формате «разделяй и властвуй», проявляя этакое спонтанно-колониальное мышление в отношении крымских татар. Но последовательной политики государства в данном направлении я не вижу.

А есть ли у государства последовательная политика по отношению к исламу в Украине?

Продуманной линии, я думаю, нет. Хотя государству было бы неплохо определить основные ориентиры. Одним из которых должен стать «не навреди и не создавай сложностей». Например, с появлением параллельного муфтията в Крыму вполне может возникнуть конфликт, и даже насильственный. Создана напряженность, которая не может принести никакой пользы государству, только вред. Ведь помимо закона, который регулирует права и свободы верующих, существуют и политические аспекты, не вписывающиеся в общую парадигму. У крымских татар после их возвращения из мест депортации сложилась своя иерархия авторитетов. И Духовное управление мусульман Крыма (ДУМК), иначе говоря — муфтият, давно закрепилось в общественном сознании в форме стабильного официального исламского центра. В связи с этим возникает вопрос: не ущемляет ли права верующих создание альтернативной духовной инстанции, авторитета? То есть мы имеем ситуацию навязанного мусульманам выбора, которая заставляет их волей-неволей принимать участие в какой-то борьбе за авторитеты и превосходство.

Духовное управление мусульман Крыма в свое время пыталось объединить другие исламские центры страны и создать нечто вроде всеукраинского муфтията. Какова судьба этой инициативы?

Это была здравая идея, поскольку есть определенная потребность в координации. На примере Крыма мы видим создание не совсем здоровой конкуренции, когда один духовный авторитет пытается вытеснить другого, или по крайней мере значительно подвинуть его. В данном случае Духовное управление мусульман Украины (ДУМУ) во главе с шейхом Ахмедом Тамимом, которое стоит за ДЦМК, действует, откровенно говоря, недружественно. Это не объявление войны в прямом насильственном смысле слова, но объявление борьбы за умы и сердца. Появление единого органа, который координировал бы все действующие в Украине духовные центры мусульман, было бы выгодно властям, поскольку удобнее иметь дело с одной структурой, чем с несколькими. И то, что данная инициатива исходила от ДУМК, выглядит вполне логично, так как крымские татары объективно составляют большинство мусульман Украины. Это самая большая и сплоченная группа приверженцев данной религии, находящаяся в одном месте. То есть это, собственно говоря, и есть в значительной степени мусульмане Украины.

Насколько мне известно, кооперация начала складываться на уровне взаимоотношений между муфтиятом Крыма, Духовным центром мусульман Украины (ДЦМУ), базирующимся в Донецке, и мусульманскими центрами Киева. Однако вовлечь в этот процесс ДУМУ во главе с Ахмедом Тамимом пока не удалось. Последние события с созданием в Крыму параллельного муфтията показывают, что условия для создания единого всеукраинского духовного центра пока, видимо, не сложились.

С какими из духовных центров мусульман сейчас наиболее тесно сотрудничает украинская власть?

Руководство ДУМУ, базирующееся в Киеве, в общем-то имеет давнюю историю взаимоотношений с центральной властью и представителями элит, которые так или иначе присутствуют в верхних эшелонах украинского руководства. Это, кстати, и помогает данной организации в значительной степени продвигать свои интересы и заниматься экспансией в другие регионы страны. Успешно продемонстрировала свои экспансионистские стремления и Всеукраинская ассоциация общественных организаций «Альраид», которую тоже можно назвать отдельным духовным мусульманским центром. Безусловно, ДУМУ больше допущена во власть, но это не значит, что «Альраид» не имеет на нее своих выходов.

Под влиянием каких центров влияния в исламском мире находятся украинские мусульмане?

Если говорить о ДУМК, то там однозначно наиболее доверительные отношения складываются с Турцией, что оправдано и с исторической точки зрения. ДЦМУ в плане ресурсов более независим, хотя поддерживает какие-то отношения и с турками, и с арабами. «Альраид» и созданное на его базе Духовное управление «Умма» имеют арабские корни. Что касается ДУМУ, то духовный центр, на который опирается эта организация, находится в Ливане — он появился в свое время как альтернатива влиянию Саудовской Аравии.

Насколько возможны в Украине проявления религиозного экстремизма со стороны мусульман?

Это вопрос не религии, а того, насколько то или иное сообщество людей чувствует себя более-менее удовлетворенным или нет в сравнении с остальными. А дальше вступает в силу фактор мобилизации. В близкой и среднесрочной перспективе, я думаю, нам не следует ожидать каких-то экстремистских проявлений. Хотя теоретически это возможно. Особенно с учетом меняющегося глобального контекста — всех этих арабских революций. Но их лидерами в общем-то не являются исламисты, то есть представители политического ислама. Религиозный фактор играет там скорее мобилизационную роль.

22.04.2011
БЕСЕДОВАЛ МИХАИЛ КАПУСТИН
«Комментарии: Kyiv Weekly»

ПОЛІТИЧНИЙ ПРОСТІР КРИМУ: МІЖ “РУССКИМ МИРОМ” ТА ІСЛАМСЬКИМ СВІТОМ

Дата: [2011-04-13 16:07:49]
Стаття опублікована в Інформаційно-аналітичному матеріалі до Фахової дискусії на тему “Крим: безпека і розвиток” “КРИМ, УКРАЇНА В КООРДИНАТАХ ЧОРНОМОРСЬКОЇ БЕЗПЕКИ”

А. Богомолов, С. Данилов. В чем исторический смысл арабских революций

Дата: [2011-03-25 13:05:00]
Весь предыдущий период во всем его идеологическом разнообразии можно охарактеризовать как постколониальный. С уходом режимов, чья легитимность была построена на идеях национально-освободительной борьбы, формируется спрос на современную государственность, на эффективные методы управления и уважение гражданских прав. На этом новом для них пути арабские народы ожидают и новые возможности, и новые, не очевидные для них в данный момент вызовы. Волна революций продолжает катиться по арабскому миру. Она началась в Тунисе, затем продвинулась на восток, накрыв Египет, Йемен и Бахрейн, вернулась на север Африки и поглотила Ливию, вновь пошла на восток — на этот раз в Сирию. Протестные акции меньшего масштаба периодически вспыхивают в Иордании и даже во всегда таком спокойном Омане. В каждом случае есть свои местные особенности. С разной степенью уверенности можно строить прогнозы относительно перспектив политических процессов в Египте и Йемене. Важно, однако, увидеть общее за этим потоком быстро меняющихся событий, масштаб которых сам по себе говорит об их историческом значении. Родословная авторитарных арабских режимов, ставших в 2010 — 2011 гг. мишенью молодых арабских революционеров, насчитывает от одного (как в Ливии) до целой серии переворотов. В Йемене — три переворота и одно политическое убийство, в Сирии – 18 президентов сменили друг друга за неполные 25 лет, пока в 1971 году страну не возглавил Хафез аль-Асад. За десятилетия правления Салеха, Каддафи и Мубарака власть стала семейным предприятием, насилие — одним из ее основных инструментов, а накопление на частных счетах ренты от использования национальных ресурсов — основной заботой правителей. В период после стабилизации режимов появился новый метод передачи власти — наследование. Правда, единственным успешным наследником суждено было стать Башару аль-Асаду, нынешнему президенту Сирии. Давно планируемая наследственная передача власти в Египте и Ливии была сорвана революциями. В 1980-е годы в Египте, Сирии, Ираке, Ливии, Алжире, Тунисе и Йемене окончательно сформировался тип политической системы, который исследователи называют «государством национальной безопасности», подразумевая под этим системы, рассматривающие поддержание собственной безопасности (де-факто безопасности правящей элиты) как основную функцию государства. Понятно, что такая цель, как обеспечение безопасности правящей элиты, не может гарантировать массовую поддержку и легитимность режима, поэтому официальной идеологией этих государств, как правило, провозглашались задачи модернизации, понимаемой преимущественно в экономических терминах. Реальные и мнимые угрозы повторения кровавых переворотов преследовали арабские режимы в течение относительно стабильных 1980-х, 1990-х и 2000-х. Режимы научились использовать фактор постоянной угрозы как средство поддержания своей легитимности в глазах населения и международного сообщества. Западных партнеров бессменные лидеры умело убеждали в том, что если не они, то к власти неминуемо придут исламисты. В последние 30 лет политический ислам действительно был единственной формой протеста, доступной тем, кто оказался за пределами поддерживаемых режимом клиент-патронских сетей, распределявших основной объем социальных благ. Режимы сумели приручить большую часть традиционных оппозиционных партий, таких как египетский «Вафд», подавить или значительно сократить политическое представительство самых несговорчивых (таких как «Братья-мусульмане»). При этом очевидным для всех было то, что за пределами простой схемы «власть — исламисты» большинство населения, включая более образованный средний класс, не имеет политического представительства и ощущает себя все более вытесненными из публичного пространства, заполненного культом вождей. Восстание масс в арабских странах продемонстрировало, что в этой части мира, охваченной перманентной социальной стагнацией, сформировался устойчивый спрос на обновление политического и социального уклада. Для каждой страны можно выделить одну-две ключевые идеи, вокруг которых организованы все остальные требования протестантов, складывающиеся, однако, в единую для всех мозаику. Так, в Йемене ключевым лозунгом было отторжение эндемической коррупции, в Египте — репрессивной модели государства (призыв к прекращению режима чрезвычайного положения, ставшего основой полицейского беспредела, объединил самые разные группы). Общим для всех революций стало сознательное стремление добиваться поставленных задач мирными методами. Еще в 2004 г. один из авторов этих строк, комментируя события киевского Майдана для арабского телеканала Аль-Арабия, услышал такие слова из уст журналиста-египтянина: «Какая же это революция, когда тут совсем нет крови?». На фоне стереотипного для арабского мира восприятия революции как вооруженного переворота сознательный отказ от насилия как метода политической борьбы представляет собой безусловную социальную инновацию. Социальные структуры многих арабских стран, охваченных сейчас революционными изменениями, во многом все еще остаются архаичными. Так, ключевую роль в Ливии и Йемене продолжают играть племена, а в Египте, Тунисе и Йемене же важнейшим институтом государства продолжает оставаться армия. Вопрос о гражданском контроле над оборонным сектором, который рассматривается как важнейшее условие современного демократического управления, на данном этапе просто не стоит. Тем не менее с уверенностью можно сказать, что арабские страны достигли новой фазы своего политического развития. Весь предыдущий период во всем его идеологическом разнообразии можно охарактеризовать как постколониальный. С уходом режимов, чья легитимность была построена на идеях национально-освободительной борьбы, формируется спрос на современную государственность, на эффективные методы управления, отказ от беспринципного популизма и вождизма в политике и уважение гражданских прав. На этом новом для них пути арабские народы ожидают и новые возможности, и новые, не очевидные для них в данный момент вызовы. «Зеркало недели. Украина» №11, 25 марта 2011 http://www.zn.ua/articles/78232

А. Богомолов, С. Данилов. Майдан Освобождения

Дата: [2011-02-18 13:16:01]
В отличие от нашего региона, где процесс распада институтов и кризис процедур власти продолжается, что, по-видимому, волнует общество пока гораздо меньше, чем личности тех, кто стоит у руля, для каждого образованного араба понятие «государство институтов» давно стало образом желаемого будущего, и в некотором смысле арабские страны более готовы принять современные методы демократического управления, чем Украина. Не оставляй без внимания подателя петиции прежде, чем выслушаешь его. Отвергни его, только дав ему услышать, почему ты отверг его. Ибо сказано: «Петиционер хочет быть услышанным еще более, чем он хочет того, чтобы его требование было удовлетворено». Рехмир, визирь Тутмоса III и Аменхотепа II, градоначальник Фив, жил в эпоху Нового царства (XV ст. до н.э.) За вычетом высокого слога, приличествующего гробнице выдающегося государственного деятеля древности (именно там высечен этот текст), такое изречение могло бы украсить современные западные учебники по общественному администрированию как одно из наиболее удачных обоснований необходимости диалога власти с общественностью. В лучших восточных традициях оно могло бы быть прочитано как пророчество уходящей египетской власти. В этот раз власть три десятилетия кряду умудрялась не только не слышать голос общественности, но и часто говорила от ее имени сама, сконструировав медийный образ своей страны, который устраивал как саму элиту, так и ее влиятельных международных партнеров. Ключевым в этом образе был страх: страна представлялась внешнему миру как колыбель исламского экстремизма, способная погрузиться во мглу средневековья, если бы не титанические усилия прозападного президента и его режима, небольшой, но самоотверженной группы людей, поставивших свою жизнь на карту дела мира в постоянно взрывоопасном регионе Ближнего Востока. Полицейский режим, основанный на массовых репрессиях против инакомыслящих, ограничении всех демократических свобод, юридически оформленных как постоянно продлеваемый режим чрезвычайного положения, постепенно привел к сворачиванию социальных лифтов, доступных для наиболее активных слоев населения. Экономическая политика, главным принципом которой было обеспечение интересов все более крепнувшей олигархии, при попытках подкрепить ее доминирование в обществе путем создания управляемого, политически молчаливого среднего класса, оказалась провальной не столько экономически, сколько социально и политически. Ход революционных событий довольно широко освещался в украинской прессе и на телевидении. Мы бы хотели сосредоточиться на некоторых итогах и попытаться заглянуть в будущее. В своей реакции на события первого этапа протестных акций, до второго выступления Мубарака, египетские власти вели себя стандартно. В определенном смысле можно сказать, что подобная их реакция — использование грубой силы против протестантов, попытки запугивания, криминальный террор — лишь более рельефно обнажили все слабые стороны режима. Уже на этом этапе в рядах правящей элиты наметился раскол, который в итоге и привел к краху режима. Менее очевидными для непосредственных участников событий на площади Тахрир («Освобождение») стали более глубокие системные ограничения, которые проявились в ходе дальнейших событий. Основой властной пирамиды в Египте, как и в других арабских странах, являются армия и полиция. С одной стороны, армия выступает в роли кузницы руководящих кадров — все три президента независимого Египта были военными. И даже формально выйдя из ее рядов, генералы продолжают для всех оставаться частью военной касты. С другой стороны, причастность к армии в силу всеобщей воинской повинности ощущают миллионы рядовых египтян. Авторитету армии служит и очевидный позитивный контраст со вторым ключевым элементом властной конструкции — ее репрессивным аппаратом, то есть полицией и спецслужбами. Формальные институты египетской государственности — парламент, правительство и, в меньшей мере, судебная система — в той или иной форме всегда оставались инструментом президентской власти. События января показали, что выгоднее быть частью действующей армии, как министр обороны Тантауи, чем военным по духу и частью истеблишмента, как Омар Сулейман. Насилие, ставшее неотъемлемым элементом событий по воле властей, поставило человека с ружьем в положение единственной реальной силы, которой понадобилось несколько дней закулисных маневров, чтобы провозгласить себя действующей властью. Вторая речь президента стала последней. Дальше голосом власти с народом заговорила армия. Был образован, якобы с благословения невидимого ныне Мубарака, Высший совет вооруженных сил, который приостановил действие конституции, парламента и стал высшим органом власти в стране. На самом деле победила линия министра обороны Тантауи. Омар Сулейман проиграл или, возможно, временно ушел в тень. Поговорка «победителей не судят» в данном случае пока применима не вполне, поскольку многие среди восставших еще не раз потребуют именно суда. Временный военный совет оказался пока наилучшим форматом для части старой элиты, позволяющим ей заняться разделом немалых активов прежнего режима под прикрытием пока еще непререкаемого для всех сторон авторитета воинов-освободителей. Гарантией незыблемости этого наспех сколоченного карточного домика власти является еще большая неорганизованность и неготовность к реальной политике со стороны «шабаб» (молодежь) — так теперь принято называть истинных вождей революции в отличие от «примкнувших» к ним ручных оппозиционеров прошлого, таких как партия «Новый Вафд». Это тридцатилетние юноши и девушки, мусульмане и христиане, представители молодежек всех партий и групп и масса беспартийных завсегдатаев интернет-кафе. Ценностью, предметом особой гордости для революционной молодежи стало их разнообразие и способность действовать сообща, невзирая на распри и недоверие, разделяющие представителей более старших поколений. Невозможно было бы себе представить исторических лидеров «Братьев мусульман» и поборников освобождения рабочего класса в одном строю. Мир увидел действительно новый Египет. Но на что способна эта молодежь? Выдержат ли они испытание реальной политикой? Насколько демократичнее станет новый Египет, можно будет сказать, увидев этих молодых лидеров в Национальном собрании страны. Но до этого страна должна будет пройти через испытание военным режимом и испытание самого этого военного режима на прочность. Высший военный совет обещал провести выборы новых органов власти в шестимесячный срок. По какую сторону баррикады окажутся ныне прославляемые генералами молодые политики и военные, как сложится судьба полицейских начальников и массы коррумпированных нижних чинов, чей беспредел и вымогательство стали одним из ключевых мотивов восстания? Найти ответы на эти и многие другие подобные вопросы, задаваемые ныне старой власти, будет непросто. Генералы, в руках которых не только пушки, но и бразды управления самым крупным египетским бизнесом, как никто заинтересованы в стабильности. Понимают ли они, что теперь ее можно достичь только путем компромисса с активной частью общества? Декларации их говорят, что да. Неготовность принять вызов молодых политиков и конкретизировать взятые на себя обязательства по передаче власти — назвать даты, определить условия — часть игры, которая еще может повернуть историю вспять. Есть еще одно неизвестное в уравнении новой власти. Это то, чем пугал Мубарак весь мир. Это то, чего мир на самом деле боялся. Речь идет прежде всего о «Братьях мусульманах» и возможном их приходе во власть в результате парламентских выборов. По оценкам самых оптимистически настроенных экспертов, на честных выборах они могут получить до 30%. Мимоходом поставим еще один немаловажный вопрос: насколько честными могут быть выборы в стране, ни разу не видевшей настоящих выборов? И насколько безопасным может быть проведение этих выборов в образовавшейся конкурентной среде? По другим оценкам, в которые верится больше, «Братья мусульмане» могут получить чуть более 10% голосов. Самая сильная некогда египетская оппозиционная группа пережила целую серию кризисов в последние двадцать лет. Внутренние расколы, возникшие вследствие конкуренции «молодежи» с партийной геронтократией (недавно ушедшему под натиском семидесятилетних конкурентов «верховному наставнику» «братьев» — 82 года, как и бывшему президенту Мубараку), недовольство настоящей молодежи, которая находит общий язык с новыми левыми и правозащитниками лучше, чем со своими официальными вождями, наконец, отсутствие настоящего национального лидера в их рядах — все это ослабляет движение. Перед «Братьями мусульманами» стоит задача сформировать политическую партию, поскольку они не партия, а джамаат (община). Молодые «братья» склонны сейчас вдохновляться моделью правящей турецкой партии, которая имеет похожие корни. Разница в том, что тот непростой эволюционный путь, который прошла исламистская Партия справедливости и развития, у египтян — впереди. Но «исламский фактор», как принято у нас говорить, еще может сыграть свою роль. В негативном сценарии дальнейшего хода событий, который нельзя исключать, ныне правящая в стране хунта не сможет найти компромисс с группами новых политиков и, провалив «свободные» выборы, станет, наконец, «коллективным Мубараком». Вот тогда народному гневу понадобится знамя. Его цвет может стать таким же черным, как нынешний фирменный знак Хамас. Все будет зависеть от готовности сторон слышать друг друга, от интонации, содержательности общенационального диалога и, главное, ответственности в отношении к партнеру. Новые силы, по-видимому, войдут в парламент, часть военных подаст в отставку, чтобы тоже не упустить из рук кресел в новообразованном гражданском правительстве. Кто кого переубедит, перекупит или перехитрит, покажет время. При балансе сил разных групп Египет получит возможность, наконец, сформировать институты демократического управления — избираемого президента, партии, парламент и независимый суд. В отличие от нашего региона, где процесс распада институтов и кризис процедур власти продолжается, что, по-видимому, волнует общество пока гораздо меньше, чем личности тех, кто стоит у руля, для каждого образованного араба понятие «государство институтов» давно стало образом желаемого будущего, и в некотором смысле арабские страны более готовы принять современные методы демократического управления, чем Украина. По крайней мере, судя по требованиям, с которыми сейчас выступают молодые люди, приведшие массы народа на новый египетский майдан, они не хотели бы, чтобы их революция закончилась лишь сменой команд. http://www.zn.ua/articles/75825 «Зеркало недели. Украина» №6, 18 февраля 2011

Кримськотатарський газетний дискурс: уявлення про себе

Дата: [2010-09-06 13:56:40]

Кримськотатарський газетний дискурс: уявлення про себе

Олександр Богомолов, Ігор Семиволос

Критика, число 1–2 (147–148)

Кримськотатарський газетний дискурс: уявлення про себе

Олександр Богомолов, Ігор Семиволос

Критика, число 1–2 (147–148)

Приднестровский кризис: человеческое измерение

Дата: [2010-09-06 13:43:26]

ОТЧЕТ МИССИИ ПО ОЦЕНКЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ ПРИДНЕСТРОВСКОГО КОНФЛИКТА

 Приднестровский кризис: человеческое измерение

 декабрь 2008 г. – февраль 2009 г.

члены миссии (авторы отчета):

Александр Богомолов, руководитель команды

Игорь Семиволос, член команды

Виктор Пушкарь, социолог

 

Партнёрские организации и лица, оказавшие содействие в реализации проекта:

Игорь Савин, «Международное ненасилие», Москва

Андрей Сафонов, «Новая газета», Тирасполь

Юрий Атаман, Объединённый комитет по демократизации и примирению, Кишинёв

Светлана Балденкова, Объединённый комитет по демократизации и примирению, Кишинёв

Денис Матвеев, Румынский институт мира (PATRIR), Румыния

 

 

«В раздоре по берегам реки Нистру замешаны политические и экономические элиты, а не враждебные территориальные сообщества, этнические и национальные группы. (...) Что касается Молдовы в 2008 г., то отсутствие решения транснистрийского вопроса будет лучше плохого решения, которое ослабит шансы страны на реформы и интеграцию в Европу в целом.»

 

Уильям Хилл, глава Миссии ОБСЕ в Молдове в 1999 – 2006 гг. [1]

 

Введение

Как и большая часть международной литературы по кризису в Приднестровье[2], вышеприведенная цитата—пусть даже и невольно—намекает на то, что решение проблемы полностью зависит от власть имущих, в то время как разделенные сообщества практически не несут ответственности за произошедшее, и в будущем развитии событий от них также мало что зависит,—хотя большинство из них, тем не менее, было, есть и будет вовлечено в эти события. Рядовым гражданам слишком часто отводится роль пассивных жертв или сторонних наблюдателей войны и ее последствий. В настоящем отчете мы предлагаем отказаться от такого расхожего мнения и, соглашаясь в общем со второй частью цитаты о Молдове (не забывая при этом о Транснистрии), считаем, что положение, которое в ней описывается—т.е. когда цена любого конкретного решения в долгосрочной перспективе может намного превысить все краткосрочные достижения—вытекает из того факта, что члены упомянутых элит сами уверовали в то, что смогут в одиночку справиться с кризисом – и им вовсе не обязательно для этого задействовать других действующих лиц, в том числе своих внутренних политических конкурентов, организации гражданского общества, местные сообщества и даже многие правительственные структуры в их подчинении. Поэтому в тексте, предлагаемом вниманию читателя, его авторы постараются сосредоточиться на человеческом измерении приднестровского кризиса. При этом, затрагивая политические аспекты вопроса, мы не будем выпускать из виду мотивации и тревоги людей, которые бесспорно влияют на процессы принятия решений и стратегического развития. Наш подход к анализу коренных причин конфликта и возможных будущих путей его разрешения основан на убеждении, что правовые решения и дефиниции, в том числе в рамках международного права, представляют собой ни что иное, как денотат десигната, проявляющийся в форме законного общественного договора, в основе которого лежат насущные интересы всех социальных партнёров, независимо от их расовой, языковой, этнической, классовой принадлежности, политических взглядов или экономического положения. Методология настоящего отчета основывается на междисциплинарном подходе, который соединяет элементы социальной антропологии, анализа политического дискурса, социологии и социальной психологии. В предлагаемый читателю материал включено более 30 глубинных интервью с политиками, министрами, госслужащими, гражданскими активистами, лидерами некоторых политических партий и внепарламентских оппозиционных объединений, авторитетными деятелями местных сообществ, членами Объединенной контрольной комиссии (международного органа, осуществляющего контроль за соблюдением договоров о прекращении огня и укреплении доверия между сторонами конфликта), бывшими участниками боевых действий. Также широко используется обширные данные по транснистрийской (приднепровской) войне, этническому разнообразию региона, языковой ситуации и отношений между Кишинёвом и Тирасполем, почерпнутые из обширной выборки печатной медиа-продукции на молдавском и русском языках , а также благодаря проведению двух фокус-групп, которые проводились в Кишинёве и подконтрольном Молдове селе Кошница на левобережье в декабре 2008 г.

 



' («Кто на очереди? Российская игра в «кошки-мышки» с Молдовой»), опубликованной 24 октября 2008 г. на http://www.opendemocracy.net/article/russia-theme/who-s-next-russia-s-cat-and-mouse-game-with-moldova

 

[2] В настоящем тексте часто используется термин «Транснистрия» без какой-либо предубеждённости в отношении политических предпочтений сторон конфликта на правом или левом берегу. Топоним «Приднестровье», используемый в славянских языках, означает «территорию, расположенную по обеим берегам реки Днестр», и отображает центральное место реки в формировании регионального самосознания. Напротив, нынешний молдовско-румынский термин «Транснистрия» означает «территорию, расположенную за рекой Нистру» и отражает центральное положение Кишинёва. Это название было введено после обретения Молдовой независимости, хотя до этого регион называли просто 'peste Nistru', что означает «за Днестром». Транснистрийско-молдавский вариант названия региона звучит как Republica Moldovenească Nistreană, а не Transnistreana. «Политкорректный» гибрид Transdniestria (Приднестровье), который используется в большинстве международных документов, является изобретением ОБСЕ. И хотя его создали из лучших побуждений, он скорее вредит нежели помогает в достижении большего взаимоуважения и признания между двумя сторонами конфликта, поскольку не отражает центрального местоположения региона в их споре.

TRANSNISTRIA ASSEMENT MISSION REPORT

Дата: [2010-09-06 13:26:28]

Transnistrian crisis: human dimension. TRANSNISTRIA ASSEMENT MISSION REPORT

Transnistrian crisis: human dimension. TRANSNISTRIA ASSEMENT MISSION REPORT

Mission team (authors):

Alexander Bogomolov, team leader

Igor Semyvolos, team member

Victor Pushkar, sociologist

 

Partner organizations and individuals who contributed to the project:

Igor Savin, Non-Violence International, Moscow

Andrei Safonov, Novaya Gazeta newspaper, Tiraspol

Iuri Ataman, Joint Committee for Democratization and Conciliation, Chişinău

Svetlana Baldenkova, Joint Committee for Democratization and Conciliation, Chişinău,

Denis Matveev, PATRIR, Romania

 

 

“The quarrel along the Nistru is between political and economic elites, and not hostile     communities, ethnic, or national groups. (...) With respect to Moldova in 2008, the absence of a            solution to the Transnistrian question will be better than a bad solution that cripples the            country's chances for reform and integration into Europe as a whole.”

 

Ambassador William H. Hill,  former Head of the OSCE Mission to Moldova (1999 - 2006) [1]

 

Introduction

Much as a large portion of international literature on the Transnistrian[2] crisis, the quotation above, albeit  unintentionally,  suggests that solution seems to be fully in the hands of the powers that be, while the divided communities bear little if any responsibility for what happened, nor will they have much say as to the future outcome of the events, in which most of them, however, have been and will continue to be engaged. Common citizens are all too often portrayed as those who stand either to suffer or stay away from the war and its aftermath. In this report, we propose to challenge this rather common view and, while we generally agree with the other part of the above quotation about Moldova (we should also bear in mind Transnistria for that matter), situation that it describes – i.e. when the price of any specific decision may in longer term perspective outweigh any likely immediate gains – have, in our view, resulted also from the fact that members of these elites have come to believe that they really could deal with the crisis alone – that they have no need to engage with other social actors including there domestic political rivals, civil societies, local communities and even many government agencies in their command. In the text below, we will, therefore, try to focus on the human dimension of the Transnistrian crisis, and while addressing the political aspects we also will strive to highlight how human motivations and concerns are shaping the processes of decision making and strategy development. Our approach to the analysis of root causes and possible future methods of settlement is based on a belief that legal solutions and definitions, including those cast in terms of international law, are nothing but signifier for the signified, which comes in the form of a legitimate social contract grounded on a foundation of actual interests of all social actors, without prejudice to race, language, ethnicity, class, political or economic status.  Methodology of the report is based on a multidisciplinary approach, which incorporates elements of social anthropology, political discourse analysis, sociology and social psychology. The material includes a series of over 30 in-depth interviews with politicians, ministers, civil servants, civic activists, leaders of some political parties and extra-parliamentary opposition groups, community leaders, members of the Joint Control Commission (international body overseeing the compliance with the ceasefire and confidence measures agreements between the conflicting sides), former combatants; data corpus on Transnistrian war, ethnic diversity, language situation and Chişinău-Tiraspol relation based on a large sample of print media discourse in Moldovan and Russian languages and two focus groups conducted in Chişinău and Coşniţa (a Moldova-controlled left bank village) in December 2008.



[1] Both quotations are taken from William H. Hill's article 'Who’s Next? Russia’s Cat and Mouse Game with Moldova' on OpenDemocracy.net, published on  24/10/2008 - http://www.opendemocracy.net/article/russia-theme/who-s-next-russia-s-cat-and-mouse-game-with-moldova

 

[2] Through this text we use the term Transnistria without any prejudice against neither left-bank or the right-bank's political preferences. The Transnistrian own term Pridniestrovie in Slavic languages – means a 'region alongside the river Dniester', reflecting centrality of the river for the regional identity, while the current Moldovan/Romanian term 'Transnistria'  means a 'region across the river Nistru' reflecting a Chişinău-centered perspective. The latter term was introduced in the period after Moldova's independence while previously the area was referred to as 'peste Nistru' i.e. 'behind Dniester'.  Transnistrian Moldovan-language version of the region's name is Republica Moldovenească Nistreană not Transnistreana. OSCE coined 'politically correct' hybrid Transdniestria used in most international documents although well-meant rather defeats the purpose of ensuring a greater mutual respect and acceptance between the two conflicting parties as it still does not reflect a region-centered perspective.

December 2008 – February 2009

A review of the refugee needs in Ukraine and local capacity assessment

Дата: [2010-05-23 16:54:06]

The report presents the results of a review of the refugees needs as well as the government and NGO capacity assessment conducted in the six regions of Ukraine. The study was performed within the period of 10 March trough 13 April 2001. It is a multidisciplinary research, which combines economic and area studies, social, socio-psychological and ethno-cultural parameters of the refugee issue in Ukraine. The economic integration, while being the main focus of this project, is viewed in a broader perspective of social integration, without which the social and economic support of the refugees in a long-term prospective would be inefficient.

Team Members
Alexander Bogomolov, Ph.D.,Team Leader
Galina Yavorska, Ph.D.
Sergiy Danylov
Igor Semyvolos
Olena Parakhonska
Gennadiy Balabanov, Ph.D. external consultant

Table of contents

Acknowledgment
Introduction
I. Demographic situation
II. Interview analysis
III. Socio-economic situation of the refugees
Income situation
Future of the bazaars in Ukraine
Employment/business development
Cost of life
Internal resettlement as a durable solution
Health
Education
Language
Public information, media relation
Iv. Local capacity
Government capacity
NGO capacity
Refugee NGOs
Overall assessment
Conclusions and recommendations
Appendixes

Acknowledgment

The team would like to take this opportunity of thanking all those individuals and organizations who have supplied information and without whom this report would not have been possible.

INTRODUCTION

The report presents the results of a review of the refugees needs as well as the government and NGO capacity assessment conducted in the six regions of Ukraine. The study was performed within the period of 10 March trough 13 April 2001. It is a multidisciplinary research, which combines economic and area studies, social, socio-psychological and ethno-cultural parameters of the refugee issue in Ukraine. The economic integration, while being the main focus of this project, is viewed in a broader perspective of social integration, without which the social and economic support of the refugees in a long-term prospective would be inefficient.

The research was carried out by a team of 5 members (the team leader - an expert in the area of Middle Eastern and Islamic studies, 1 expert in sociolinguistics/theory of communication, 1 sociologist, 1 demographer and 1 political scientist) and an external consultant responsible for the regional economic data.

The overall purpose of the project was to assess the integration capacity of the refugees in Ukraine - in both economic and social terms - and to make recommendations for the future.

The general objective of the research was to define the status of needs Vs local capacity available and required to meet those needs in the area of refugee assistance in Ukraine. The economic value of those needs and capacity required to meet them was also estimated with a regional breakdown, which is assumed to be useful for the purposes of future planning.

Methodology. This report is based on material gathered in six regions of Ukraine, where the refugees population exceeds 100 people (see Figure 1 [1]). Based on the statistical data, the level of socio-economic development of the regions was measured, while taking into account the demographic factor. For the assessment of opportunities and threats the refugees face when opting to reside in different types of inhabited localities, elements of SWOT-analysis were used.

For the six regions that are in the focus of the research, statistical data were collected reflecting the number of refugees, their demographic and socio-economic characteristics, as well as the types of assistance provided. Interviews with the employees of the migration services and NGO representatives helped identify the government's approach and constraints, as well as the role of the civil society in the refugee integration. Data reflecting the situation on the job and business market obtained during the research, specifically, the availability of particular jobs, which were not considered before in the refugee work, provided us with an opportunity to identify new prospects for future efforts in this area.

Additionally, a series of semi-structured interviews with the refugees were conducted in each of the six regions, which allowed us to obtain information on the life conditions of various categories of the refugees and how they themselves perceived their own experience of living in Ukraine, their difficulties and prospects. Interviewing was conducted in the migration services of all regions, the Refugee Reception Center in Kyiv, Family Support Center (Odessa and Kyiv), cafe Saigon on the Troyeschyna bazaar (Kyiv). Semi-structured interview forms were tailored based on preliminarily identified aspects of integration, which, in the opinion of the team, were the most essential. The results of 51 interviews were supplemented by discussions with the Refugee Reception Center counselors (also members of the refugee communities) and the refugee community leaders, which helped us significantly expand the qualitative information.

The data that have been obtained were analyzed from the angle of the processes of social integration of the refugees in the context of studies of this phenomenon performed in the countries of the EU. As a general theoretical framework, modern socio-psychological theories were applied. The interviews have been analyzed to reveal patterns of interpretation by the refugees of the relationship between themselves and social reality.

The materials of the semi-structured interviews were processed with the help of OCA software, which has been adjusted for the purposes of this research.

The poll methodology was, generally, aimed at obtaining qualitative data and did not envisage collecting reliable quantitative information that could be used for the purposes of further statistical processing, as a relatively small number of refugees in Ukraine and their uneven distribution by regions would make it inexpedient. Also, that could make the project unnecessarily expensive. Meanwhile, the qualitative data (reflecting attitudes and perceptions of the refugees) obtained through the interviews appear to be valuable.

While staying aware of the limitations of the present work, it is our hope that it may be useful as a source of information and inspiration in support of further initiatives.

The composition of the report includes the following sections: I. Demographic situation; II. Interview analysis; III. Socio-economic situation of the refugees; IV. Local capacity. The substantial sections are followed by Conclusions and Recommendations.

I. DEMOGRAPHIC SITUATION

The demographic data used in this section were provided by the local migration services in the regions and the State Department for Nationalities and Migration. The data obtained in the regional migration service have different degrees of specification. For some regions (Odessa) in addition to the standard demographic characteristics professional breakdown of refugees was also obtained, for Poltava - a full list of refugees (names, ethnic affiliation, etc.) was obtained. Ethnic composition was reflected mostly as the country of origin in the available data.

According to the State Department for Migration [2], as of January 1, 2001, the total number of the refugees in Ukraine 2961. 921 women, 2040 men and 865 children.

The overall demographic characteristics of the refugee population in Ukraine in their main features are similar to those in the other countries. These main features include: (1) a significant predominance of males (on average in Ukraine, males constitute 69% of the refugee population, while in some regions their portion is significantly higher -79% - in Kharkiv, 80% - in Odessa), (2) high portion of children of below 15 years of age - almost 30% of the total refugee population, and (3) a very insignificant portion of elderly people - only around 3% (see Figure 2).

Among the regions covered by this research, the most significant portion of the vulnerable groups (children below 15 years and elderly people) was recorded in Khmelnitskiy, Lviv and Kyiv (see Figure 5). In terms of absolute figures, the largest number of both the young and the elderly is in Kyiv (see Figure 4).

In terms of the countries of origin, two major groups may be singled out - Afghan and the former Soviet Union (hereinafter - FSU) refugees, who together make up for around 85% of all the refugee population (see Figure 6-11, 13).

Out of every one hundred, 58 refugees are Afghans. Afghans are predominant group among the refugees in most of the Ukrainian regions, except for Poltava (see Figure 10 [3]). The Afghan refugees can be divided into three waves: (1) former students, who did not go back to their country of origin (duration of stay in Ukraine around 15 years), (2) refugees of early 90s - these are mainly government officials, police and military officers, who had to leave the country after the collapse of Najibullah's regime, and (3) refugees of recent period - 1-3 years - who escaped from the Taliban. The latter two groups frequently follow their relatives, who came to Ukraine earlier. Among Afghan refugees, large families are a more frequent case, the portion of young people and males is also higher than the average for the entire refugee population.

There is notable internal - also shuttle - migration of refugees mostly for economic reasons. For instance, according to the local Afghan leader, only 15% of Afghans legally registered in Lviv actually reside there the rest live in other Ukrainian cities - mostly Kyiv and Odessa. The fact of the shuttle migration of refugees registered in Lviv has been also confirmed in discussion with the Lviv migration service head. In some cases, for reasons of family re-union, refugees reregister in other localities.

Out of the refugee population formally registered in Ukraine, 27% come from the countries of the FSU. Some regions have a significant portion of ethnic Slavs, including Ukrainians, among the refugee population. This is particularly characteristic of Poltava, where the portion of the FSU refugees generally is almost 100% (see Figure 10 ). In other regions the portion of FSU refugees is also significant enough (see Figure 6). It needs also to be noted that, the FSU refugees are the ones who appear to have the least number of rejected cases [5] (see Figure 12). The balance of successful ~ unsuccessful applications in such groups (FSU Vs. non-FSU) is very significant. If the current trend persists, the former compatriots are more likely to supply a further influx of the refugee population. Apparently, any further influx would depend on the situation in the countries of origin. Some foreseeable changes in the composition of the FSU refugees might include - a change from the yet prevailing Caucasian factor to a Central Asian one, in case of a flare-up of current negative political trends in Uzbekistan, Kazakhstan and Kyrghyz republic [4]. On average, the FSU refugees (Vs. non-FSU refugees) have a lesser number of children, more balanced age structure, higher portion of elderly age group (around 7%, see Figure 3).

For all regions, a trend towards a decreasing number of asylum-seeker (last year (2000) - their number decreased 1.5 - 2 times) is observed. Meanwhile, the rate of rejection to grant a refugee status in some regions is as high as 80-90%. Afghans account for an especially high number of rejected cases .

The predominant majority of the refugees live in urban areas, mostly regional centers. In district (rayon) centers live the refugees who came from the FSU countries. Very few refugees, married to Ukrainian women, reside in rural areas. The migration services has also noted a trend among foreign nationals residing in Kharkiv - who are not able to pay for the registration or have lost legal grounds for residing in Ukraine - to apply for the refugee status. For some groups, receiving a refugee status became a less expensive way to legalize their residence in Ukraine.

A large part of the refugee population will be eligible for the Ukrainian citizenship. According to Lviv migration service, around 80% of the refugees have a right to acquire citizenship under the new legislation. In other regions this portion is somewhat lower, but still very high.

The age structure of refugee population in Ukraine is characterized by a high portion (29 %) of children below 15 years (see Figure 2). Such age structure is fully consistent with the pattern of the natural reproduction that formed in the countries of origin of the refugees. Characteristic features of this pattern include a high number of large families, early marriages, high fertility rate of women - i.e. women continue to give birth over a long period of time, which remains the case even when the family is in very bad economic conditions. Given an exceptional conservative nature and persistence of the demographic stereotypes, such trend is expected to continue in the future, especially, considering the tendency toward social separation typical of the first generations of refugees.

Therefore, issues of the younger age groups deserve a special attention and would require developing specific programs. Additionally, a cultural factor needs also to be considered, specifically, the impact of Islamic ethics (Muslims make up to 60% of the refugee population). A great number of large families coupled with the cultural behavioral stereotypes of a married women coming from an Islamic society limit their chances to be employed.

Generally, the composition of vulnerable groups in the refugee population is the following[6] : youth, women (most importantly, Muslim mothers of large families, and widows in particular [7]), elderly people (the most limited group). In addition to this traditional age and gender based categorization, some special cases - representing the most socially segregated and even marginalized groups and subgroups - were identified in the course of this research. As no ready-available data could be obtained, this issue would require a further investigation. These groups include: (1) a case of a segregated - on ethnic, cultural and educational grounds - small community of Angolans; and (2) a subgroup of Afghan youth aged 25-26 years - Afghan war orphans [8]. The latter group has lost almost any contact with their native environment and were not fully accepted by the local society.

Additionally, it needs to be noted that (1) a large portion of the refugee male Muslim population are overburdened in terms of their economic responsibilities; (2) a special focus needs to be put on measures aimed at preventing marginalization of young people (bearing in mind negative indicator: large groups of children leaving or not attending schools for economic reasons [9]).

The refugee communities differ in terms of their professional/educational characteristics. In Poltava, according to the migration service, the predominantly FSU refugees have generally low education level. Only 10 people have higher education, further problems related to education arise with the refugee children who generally study worse than the local children. In Kharkiv, professional composition of the Afghan community is rather diverse. It includes several medical specialists (pharmacists, doctors), civil and other engineers, and among them a number of Ph.D. holders. Similar professional breakdown - with an addition of few more civilian and military professions - is encountered in the Afghan communities of Odessa and Kyiv. In Khmelnitskiy there is a significant number of medical nurses among Afghans and Africans. Angolans - in all areas - have a generally low educational level (mostly qualified and non-qualified workers in terms of profession). Congolese - all former and current students - are characterized by a comparatively high level of both education and general culture.

II. INTERVIEW ANALYSIS

In order to assess the needs of the refugees as perceived by themselves and to measure their integration capacity a series of semi-structured interviews was conducted as a part of this research, which helped to identify some essential parameters of this issue. The authors proceeded from a general concept of refugee integration, as presented in the modern socio-psychological theories, as well as the experience of the analysis of this phenomenon in the countries of the EU. The structure of the questionnaire was based on such parameters of the integration process as employment situation, housing, access to healthcare and education, inclusion into the media environment and the level of social relationships, as well as the indicators of the general socio-psychological well-being. The interviews have been analyzed to reveal patterns of interpretation by the refugees of the relationship between themselves and social reality.

In the framework of the research 51 interviews were conducted. The interviews were conducted in places most frequently visited by the refugees: migration services, special refugee centers, etc. The sample included representatives of various groups of refugees (ethnic, demographic and social categories). Groups were identified based on statistical data, interviews with the migration services officials, leaders of the local ethnic communities, compatriots associations, representatives of the NGOs working with the refugees, as well as interviews with the refugees themselves. While selecting the respondents a method of a snowball has been applied.

Respondents represented six regions of Ukraine with the largest refugee populations: Kyiv, Odessa, Kharkiv, Lviv, Khmelnitskiy and Poltava.

The largest group among the respondents were Afghans - 75%. The sample also included refugees from Congo (12%), Ethiopia (7%), Sudan (2%) and Syria (2%) [10].

For the assessment of the integration capacity of the refugees, duration of their stay in Ukraine plays an important role. Around 38% of the respondents live in Ukraine over 10 years, almost the same portion (37%) live here from 4 to 10 years. A quarter of the interviewees have recently come to Ukraine (1 to 3 years). The composition of the sample, therefore, in this respect reflects the characteristic features of the migration processes in Ukraine [11].

The sample was comprised of 63% males (31 people) and 47% females (18 people). A large portion in the sample was represented by people of 30 to 40 years of age - around 62%. Young people of 15 to 30 years and refugees of 40 to 55 years represent 14% each group, while people of over 55 years - 10%. In the sample, 60% are married and live with their families in Ukraine. Some have Ukrainian wives. Around 31% - are single (having not been married); 2% - divorced, and 2% - widows and widowers. 61% of the refugees have children; 31% of the interviewees have two children, 44% - three and more.

The fact that large families were sufficiently represented in the sample helped the team to obtain significant information on the status of children (their inclusion into the system of education and social relationships), as well as the future of the young generation as perceived by their parents. It has been noted that refugee children attend the educational facilities - schools and kindergartens, though many refugees are unhappy that they have to pay for their services. (Kindergartens charge official fees; attendance of schools if officially free of charge, both for the local and refugee children. However, in praxis they have to pay for the school books, besides, in most of the schools there is a system of informal fees charged on the pretext of the school needs (repairs, etc.), various events, etc. All these charges in many cases aggregate finally to amounts of money substantial even for the local citizens).

A part of the interviewees had to refuse the services of kindergartens being not able to afford it [12]. None of the respondents indicated that, they had to take children from school out of the inability to pay. Most of the interviewees are satisfied with the successes of their children in schools (the most frequent response to the questions on how do their children study was - "good"). Attitude of teachers and peers to the refugee children received mostly positive evaluations. In some (rare) cases, there are indications to a negative attitude and elements of racist biases ((1) my daughter complains that they call her names; (2) sometimes they insult [my daughter] because she is a mulatto). Generally, however the materials of the poll confirm that young people appear to adapt to a new country more easily and may feel easier on the various obstacles to integration (e.g. language and cultural barriers).

With regard to how the refugees see the future of their children - anxiety is notable in connection to the opportunities to provide them with education, housing and jobs. Quiet often a negative evaluation is encountered ((1) there is no future, (2) kids don't have any prospects, (3) no opportunity to give them an education). Quiet indicative is a negative evaluation of Ukraine as a country where children have no prospects. Characteristic also is the desire to give children an education so that they would go to another country. However, a small group of refugees nevertheless think that children may not only receive education in Ukraine (become engineers, medical doctors), but continue to live here in the future.

Educational qualification of the respondents themselves is generally rather high. Most of the interviewees have a higher or an uncompleted higher education - 67%. Among them there are former teachers, doctors, university professors, military officers and university students (the most numerous are former students - 18%). Their financial situation in the country of origin was mainly satisfactory (those who were well provided for in the country of origin are - 47%; average - 43%.). In combination, the above two factors create serious problems in terms of integration. As practically nobody found an opportunity to find a professional job, their professionals qualifications have expired, while a re-qualification presents a serious problem.

A part of the interviewees have referred to some professional skills in the area of services (driver, sewer, hairdresser, cook, automechanic, etc.), some also indicated computer skills. However, very few of the refugees have seriously attempted to make use for them.

Most of the interviewees (around 70%) would like to find a professional job in Ukraine, around 20% - in business. As the education level of the respondents is relatively high, there appear a significant gap between the level of expectations and the real situation they face. This increases a psychological tension, the feeling of disaffection that may lead to conflicts. People with a high professional qualifications view opportunities of their employment in the limits of a dichotomy 'formerly acquired profession' - 'bazaar' (either this/or that). The issue of acquiring a new profession was practically never considered. Among the refugees there is a persistent opinion that in Ukraine they have no place on the job market, as "the Ukrainians themselves cannot find jobs". Part of the refugees share a certitude that they cannot resolve the issue of employment independently. The question addressed to one of the interviewees on whether or not he tried to find a job in Ukraine, received an answer that - nobody has offered me anything. An indirect evidence of the passivity of the refugees in the issues of employment if the fact that the question on how often did they have to change a job [13] in Ukraine received the answer "often" only in 6% of interviews, while "seldom" was indicated by 20%, 40% never changed jobs, and 22% indicated that they never had a job at all.

Evaluation of the health condition is one of the main indicators of both social and psychological well-being of the refugees, which has direct affect on the integration processes. Based on this indicator, the situation may be assessed as generally satisfactory. The poll indicates that most refugees evaluate the health conditions of their children and relatives rather as "average" or "normal". It is notable that their children's health condition they usually evaluate higher than their own, while their relatives - higher than both their own and their children's.

According to the poll results, during the period of their stay in Ukraine 77% of the interviewees have referred to a doctor, while 67% indicated that for the medical treatment one has to pay - both for the medicines and the services. Some of the interviewees indicated that because of the expensive medical services they "treat themselves". When in need of a serious medical intervention, some of the interviewees would refer for a help to friends, to be able to pay for an operation. In one case, it was indicated that there is no money for a necessary operation (1500$). Overall, most of the respondents negatively assess the quality and level of medical services. There is an opinion that the level depends not on the qualification of the doctors and the availability of medicines, but rather on the payment (if you have money - they will help you). Such an evaluation is generally consistent with the opinion shared by the local citizens. Some respondents, while referring for a medical assistance feel discriminated (in the responses it has been several times indicated that foreigners are charged higher than the Ukrainians).

Based on the poll results, a general picture of the housing conditions of the refugees can be formed. Around 70% of them rent apartments. These are mainly 1-2 room apartments, where an average of 4-5 people live, maximum number if 9 people. The rental payment, according to the respondents, amount to 50 - 120 USD depending on the region [14]. According to our estimates these figures are somewhat overestimated.

Most of the refugees (60%) would prefer to live in an urban type of apartment and in a large city, where it is easier to find a job. 53% - would be prepared to change the place of residence (if jobs could be provided).

While speaking of their needs, most of the interviewees indicated housing as their priority need, then - jobs, money and food. 80% of the refugees believe that their nutrition is insufficient, 78% complain that they lack clothing, 87% - amenities (refugees mostly use the amenities provided by their landlords; some apartments have limited or no furniture and no other amenities).

Amount that the refugee see as minimal sufficient for maintaining normal life conditions on average is around 200 USD (the least amount mentioned was - 50$, the highest - 500 $). It should be noted that, the above average figure (200 USD), according to our estimations approximately coincides with the average subsistence level for a family of 4 persons (see below p.16).

The level of social contacts with the local population of the interviewees is very different. Around 70% communicate with the local people and have friends among them, while approximately one third do not communicate with the local population at all. 47% indicated that their local friends and acquaintances help them ("morally"). Most (68%) indicate a friendly or neutral attitude of the local population, and only 4% evaluated it as hostile. Notwithstanding that fact, responses reflect that the attitude toward Afghans, who make up the largest portion in the sample, is in fact rather complex, which results from the memories of the Afghan war. In many cases, they conceal their ethnic origin, being afraid to produce a negative attitude. (Thus, in one of the responses it has been indicated that neighbors show a friendly attitude, while а strangers would hate, if they learn that they come from Afghanistan, one has to conceal his origin). Availability and the level of contacts (friendship, etc.) with the local population reflect the extent, to which the refugees were able to establish various types of informal social relationships that may help satisfy the migrant's usual need in the social support.

Perception of the local population as generally friendly is particularly indicative when compared to the fact that 60 % of the refugees indicate a hostile attitude toward them on the part of the authorities, primarily, the police [15] and Visa Registration Departments (OVIR). Relations with the migration services are generally perceived as good.

Evaluation of the relative importance of various sources of information can be used as one of the indicators of the level of inclusion into the system of social relationships. The poll demonstrated a relatively high level of inclusion of the respondents into the media environment of Ukraine. According to interviews, around 50% of the refugees always watch TV programs, 34-36% - listen radio and read newspapers. The necessary information they obtain mainly from the media. Much less was the number of responses that names as the main source of information compatriots and migration service (despite a positive evaluation of the latter).

Parameters of the psychological well-being of the refugees most clearly manifest in the way they perceive the degree of their safety. While evaluating the overall feeling of safety, 43% of the refugees say that they feel insufficiently safe, while living in Ukraine. They are afraid for themselves (in the dark we don't go out), for their children (we can't allow the kids go out), are afraid of the police, environmental concerns were also expressed (bad environment - kids have ill teeth). 30% responded that feel relatively satisfactory. While only 6% indicate a feeling of complete safety in Ukraine (as compared to 15% of those who evaluated the level of safety as totally unsatisfactory). As compared to the European experience, this indicator should be viewed as a low one. Thus, coming to the countries of the EU the predominant majority of the refugees feel grateful toward host nations mostly for the full safety they were provided, of which they had been deprived at home [16].

On the other hand, this indicator, apparently, may vary depending on the duration of stay in the host country. Those who have recently arrived from the areas of military conflicts have a deeper sensation of peace in general, while refugees who spent a relatively long time in the country and faced many difficulties, start to evaluate the situation in a more critical manner. In Ukraine, 75% of the interviewees reside for over 3 years (while 50% of this number - for over 10 years), this is perhaps part of the reason why the feeling of safety is generally not high. A cross-cutting analysis of the responses in the questionnaire, which reflects a substantial amount of negative experience acquired by many refugees in relations with the authorities, employment, housing and health problems, as well as their plans for the future and the overall assessment of their chances to be well accommodated in Ukraine (see below p. 31), which indicate the lack of psychological comfort and certitude, then the overall level of safety perception should be viewed as even more insufficient.

While analyzing the results of the poll, one needs to bear in mind that the data that have been obtained reflect not only the way the refugees perceive their own problems, but also their readiness to supply the "right" answer that meets the expectations of the interviewer. Additionally, the situation of the interview was viewed by many refugees from an angle of pragmatic avail (a hope to resolve specific problems of housing, relief assistance, etc.). Therefore, the degree of material problems may be expressed in an exaggerated manner, while the individual's compliance with some social standards and, perhaps, the relations with the social environment may be somewhat idealized.

Integration is affected by the experiences of the past and the expectations of the future. Therefore, while evaluating the integration capacities, one need to keep in mind that many refugees view Ukraine as a temporary asylum (including even those people who live here for already a long time) and want to leave for the West. These attitudes, no doubt, stand to reduce the level of interest in integration. Thus, when answering to the question on their plans for the future, the most typical response if any was "to go to the West". A certain portion of the interviewees show a shortening of the time perspective, they don't want to think about the future (I don't make plans, just to pass a night and survive one more day; one more day passed - good enough, there are no plans). Sometimes, the two above ideas are put in relation to one another as cause and effect (we did not think of the future, [because] if one has a family it is difficult to move). Sometime the lack of plans is explained by the lack of money. The refusal to think of the future may be assessed as a diagnostic indicator of a depressive mood, which matches the clinical picture of a Post Traumatic Stress Disorder (see below p.11). While trying to assess the future prospects, two other types of responses are notable that account for a much smaller portions of the sample. These are the desire to acquire the Ukrainian citizenship (intention to develop business, acquire citizenship; complete education, acquire citizenship of Ukraine; I want to acquire the Ukrainian citizenship, find a professional job and have a baby) and the desire to go back home, if the political situation there would change. Overall, the predominant majority of the refugees evaluate their chances to be well accommodated in Ukraine as low or none.

Apparently, the stereotypical intention to go to the West could be accounted for not only by the economical hardships but also by a negative image of Ukraine. Thus, this problem has not only an economical dimension as such, but also a cognitive one, which is related to the system of attitudes.

The interviews and open discussions with community leaders and government also demonstrated that the cultural distances and hence the integration potential, the deficit of social support, etc. of various ethnic refugee communities varies considerably. No refugee arrives in Ukraine without their own values, social expectations and agendas. Quite predictably, the FSU refugees have the closest cultural distances. Afghans - even to a large extent those have a large live experience in the FSU - are more remote in cultural terms. They are actively interested in preservation of their ethnic identity, which reflects, specifically, in their persistent interest in native language education for their children. Congolese (perhaps also Ethiopians) - as opposed to Afghans and some other African groups - are much closer in terms of cultural distance (up to the level of the FSU refugees in some individual instances) [17].

Overall, in terms of evaluating the integration capacity of the refugees the poll materials reflect contradictive trends. There is no doubt that the refugees evaluate their financial situation as generally difficult, which is also coupled by a feeling of an insufficient safety. And although the overall picture of the general socio-psychological climate at the level of the closest social relationships is projected as relatively acceptable (not disastrous), in fact there are serious problems in terms of psychological adaptation of the refugees to the alien ethno-cultural environment. It is a general impression shared by all who participated in the field work that the refugees felt a great relief for merely being listened out. Interviews also prove the situation of a culture shock most of the refugees (even the most seemingly integrated ones) are faced with. Culture shock that is experienced by many refugees in the most severe cases may be viewed as a Post Traumatic Stress Disorder, which needs a special medical care [18]. The usual post-war traumatic complexes might be even more aggravated by the well-known difficulties many refugees experience in relations with the local police. Unemployment may be regarded as one more cause of psychological problems and a consequence of marginalization for many refugees who find it difficult to enter the labor market of the host society and who are often also affected by insecurity and bad working conditions.

Finding of the interviews analysis proved that the most important factor for refugee social and economic integration patterns is their ethnic (country of origin) background [19]. This is also a well-known fact that all migrants tend to bring along to their new host countries - those ethno-cultural models that they have acquired in their previous experience. In terms of the integration potential, based on our fieldwork findings, the ethnic communities of the refugees that we were able to study may be grouped as follows (ranking reflects the integration capacity): (1) former SU; (2) Congolese (perhaps also Ethiopians); (3) Afghans (subgroups); and (4) Angolans.


[1] For all Figures and Tables see Appendixes.

[2] Data as of January 1, 2001 provided by UNHCR and the State Department were found fully consistent.

[3] The ethnic Slavs constitute around 1/3 of the Poltava refugee population - 39 Ukrainians and 8 Russians.

[4] This refers to a growing militant Islamic movement in these countries, particularly, in Ferghana valley and rather exaggerated counter-measures applied by some local governments in the context of growing social discontent, poverty, etc.

[5] These cases are rejected mainly on the grounds of the safe third country.

[6] The sequence here reflects the portion of the groups in the total refugee population.

[7] In Odessa alone, there are 6 widows with several dependants each, one such case - in Kharkiv.

[8] These young people previously studied in the Soviet boarding schools and graduated from vocational schools (PTU) and technicums.

[9] Number of such cases is assumed as large but very difficult to estimate.

[10] The FSU refugees are represented by one single case only, as they visit migration services mostly for the purposes of registration. Integration requirements of this part of the refugee population are significantly different. Assessment of these requirements would be a separate problem, generally, they are significantly more accommodated for life in Ukraine.

[11] For instance, a large part of migrants are "former students, including military schools, coming from Afghanistan, Angola and other countries, where, after the disintegration of the USSR, regimes supported by the USSR have collapsed" (Malynovska O. (compiler) The issue of illegal migration and trafficking of migrants in Ukraine. Kyiv, 2000. (in Ukrainian) (page. 18). This stratum is also represented among the interviewees.

[12] The cost of kindergarten varies with 45-60 UAH.

[13] The term job here refers to any income generation opportunity, including bazaar trading.

[14] For the regional real-estate breakdown see below p.17.

[15] A generally negative attitude of the police toward the refugees reflects the low level of information/awareness regarding this category of population on the part of the law-enforcement. Racial biases and xenophobia do also play role. For instance, according to one refugee, his acquaintance - an Ethiopian, who acquired the Ukrainian citizenship, had been detained by the police, who would not believe in the authenticity of his document (a photo of a black person on an Ukrainian passport was taken as improbable). According to the interviewee, there is no need to be anxious for the acquisition of the Ukrainian citizenship, as this will only aggravate problems with the authorities.

[16] According to the poll conducted among the refugees in the countries of the EU, for some refugees the most important and immediate response to the opening question was to express their gratitude to the host country for offering them asylum (Bridges and fences: Refugee perceptions of integration in the European Union. The ECRE Task Force on Integration Project, 1999). In our poll no such cases were recorded, though a few interviewees mentioned that they feel safe in Ukraine because "there is no war here".

[17] This could be perhaps accounted for by the fact that Congolese (former and current university students) already come from a multicultural environment characteristic to some African Francophone capitals.

[18] Post Traumatic Stress Disorder (PTSD) is a 'normal' reaction to being exposed to abnormal and extreme circumstances. People who have been exposed to torture, oppression, war and concentration camps often develop what is called complex PTSD. Sometimes it is accompanied by other disorders... Key symptoms of PTSD are: re-experiencing trauma, nightmares, irritability, hypervigilence, frozen emotions, flashbacks and psychosomatic complaints such as headache, stomach-ache, heart palpitations, profuse sweating etc. Traumatised persons … often try to suppress intrusive thoughts and do not or cannot talk about them. PTSD in traumatised asylum seekers and refugees is often chronic in nature. (The Third European Conference on the Integration of refugees. 25-27 November 1999, Brussels)

[19] This is also confirmed by impressions of the migration services as expressed in our discussions with them.

Appendixes

Іслам і політика ідентичностей у Криму: від символічних війн до визнання культурного розмаїття Аналітична доповідь.

Дата: [2009-08-16 17:05:29]

Сектор Газа: война на два фронта

Дата: [2007-05-28 11:33:07]

Александр Богомолов, Игорь Семиволос
2007-05-28 14:11:17



Хрупкий мир, не так давно построенный в Палестине на невыполнимых компромиссах, рухнул в один момент. И автономия оказалась в шаге от гражданской войны: вот уже почти неделю в секторе Газа не прекращаются перестрелки между боевиками «Фатха» и «Хамаса». Параллельно с этим противостоянием развивается и другой конфликт: «Хамас» вновь начал массированный обстрел Израиля самодельными ракетами «Кассам». В ответ на это израильская авиация начала наносить точечные удары по объектам «террористической инфраструктуры», прежде всего по тайным мастерским, где хамасовцы изготовляют свои ракеты, а спецслужбы Израиля начали очередную охоту за лидерами палестинских террористических организаций.

В эти дни все больше палестинцев задают себе один и тот же вопрос — как они оказались в такой ситуации. «Израиль убивает нас с воздуха, а «Хамас» и «Фатх» убивают нас на земле», — говорят жители Газы. Вне всякого сомнения, среди причин, приведших к очередному раунду противостояния между боевиками двух враждующих палестинских группировок, — политические, экономические и социальные противоречия, присущие современному палестинскому обществу. Однако непосредственная причина того, что происходит сейчас в секторе Газа, — неготовность высшего руководства «Фатха», и в первую очередь силовиков, уступить «Хамасу» после победы последних на парламентских выборах.

И Израиль, и большая часть арабских режимов, и международный квартет пытались правдами-неправдами помочь «Фатху» сдержать «Хамас». Однако методы воздействия, избранные международными силами и по существу сводившиеся к бойкоту вновь избранного правительства, привели к беспрецедентному накалу ситуации внутри автономии. Высшей точкой кипения стали события в самом густонаселенном районе и перенасыщенном исламистами секторе Газа.

Для того чтобы понять причины поведения участников конфликта, следует обратиться к недавней истории Палестинской автономии. Палестинский режим, установленный на части Западного берега р.Иордан и в секторе Газа, формировался одной политической силой — «Фатхом» при незначительном участии партий-сателлитов. Ветераны «Фатха», а многим уже далеко за семьдесят, интригуя друг против друга, объединялись только при возникновении реальной угрозы их должностям и властным полномочиям. Члены ЦК «Фатха» годами не допускали проведения выборов, всячески препятствовали продвижению молодых активистов (значительному числу их уже за пятьдесят). Такая же ситуация складывалась и в Организации освобождения Палестины.

Трудно поверить, но структура и политическая культура ООП мало изменились с начала семидесятых годов — эпохи подъема национально-освободительных движений и доминирования левых идей. При этом именно ООП по-прежнему остается ключевым для Палестины институтом власти, а парламент, правительство и президент автономии — всего лишь органы местной администрации, не более чем прообраз государственной власти.

Главная проблема ООП заключается в том, что «Фатх» продолжает ее полностью контролировать. Обещание кооптировать «Хамас» в ООП (одно из условий Мекканского соглашения) оказалось невыполненным, а возможно, и невыполнимым. Махмуд Аббас, избранный главой Палестинской автономии после смерти Ясира Арафата, видимо, совершил политическую ошибку сродни горбачевской. Он согласился на демократические выборы, несмотря на реальные опасения, что «Фатх» может проиграть, и тем самым подорвал де-факто однопартийную систему. Фатховцы, проиграв выборы, отказались признавать их результаты. Наиболее очевидно это проявилось в секторе Газа, где Махмуд Аббас и его команда рассчитывали преподать урок палестинской государственности после отступления израильских войск. Не вышло. Руководители палестинских спецслужб в Газе после формирования правительства отказались подчиняться министру внутренних дел от «Хамаса». В ответ на это хамасовцы создали свои силовые структуры. После года столкновений и ультиматумов была найдена формула компромисса — правительство национального единства, где должность министра занял нейтральный Хани аль-Кавасме (на самом деле министр был близок к «Хамасу», но формально оставался беспартийным). Вскоре стало очевидным, что фатховцы не собираются подчиняться и этому министру. В знак протеста Кавасме ушел в отставку, что, собственно, и сыграло роль детонатора в нынешнем противостоянии между «Хамасом» и «Фатхом».

И вот боевое крыло «Хама­са» — бригады Иззеддина Кассама уже заявляют о возобновлении ракетных ударов по территории Израиля «в ответ на непрекращающуюся агрессию Израиля против палестинского народа». Таких массированных обстрелов Сдерота и Западного Негева не было уже давно. И хотя, по утверждению международных правозащитных организаций, самодельные ракеты типа «Кассам» в большинстве случаев не причиняют материального вреда, на этот раз одна израильтянка погибла и еще несколько человек получили ранения. Творчески усвоив опыт ливанской «Хезболлы», хамасовцы подгадывают время запусков под рейтинговые восьмичасовые вечерние новости.

В ответ на интенсивные обстрелы Сдерота представители израильской армии и спецслужб заявили, что предпримут меры по устранению лидеров палестинских террористических организаций. Эти лидеры «находятся в нашем поле зрения», заявили представители израильской спецслужбы. Удары ВВС Израиля по объектам «террористической инфраструктуры» уже привели к смерти более 30 палестинцев. В списки на уничтожение попали руководители военного крыла «Хамаса» — Ахмад Джабари, Ахмад Рандор и Мухаммад Дейф. Заместитель министра обороны Израиля Эфраим Сне заявил, что не исключает в этом списке и появления имени премьер-министра Палестины Исмаила Хании. «Когда кто-либо призывает к уничтожению Государства Израиль, это уже не политик, это — террорист в костюме», — сказал израильский чиновник. Подобное заявление, скорее, следует рассматривать как предупреждение, чем прямую угрозу жизни премьер-министра. Между тем большинство высокопоставленных хамасовцев, опасаясь точечных ударов израильтян, ушли в подполье.

В этом контексте следует отметить одну тенденцию. По утверждению экспертов, политическое руководство «Хамаса» оказалось не готово к фактическому выходу из режима «тахдии» — перемирия, которое было объявлено два года назад. Многие отмечают, что влияние нынешнего премьер-министра Исмаила Хании и руководителя политического бюро «Хамаса» Халеда Машаля на принятие решений значительно уменьшилось. Поле­вые командиры во главе с Ахма­дом Джабари отказываются демонстрировать сдержанность и саботируют директивы руководст­ва. Фактически, своими заявлениями и действиями они выступили против Хании и косвенным образом против самого Машаля. Ситуация в рядах «Хамаса» сейчас напоминает то, что произошло в начале 2000-х годов между военным крылом «Фатха» «Танзимом», которым руководил Марван Баргути, и Арафатом с его старой гвардией. Политическое руководство вроде бы созрело для мира, а более молодые боевики снова рвутся в бой.

Интенсивная ракетная атака привела к массовым протестам в самом Сдероте, где молодежь вышла на улицу под антиправительственными лозунгами. На фоне низких рейтингов и угрозы досрочных выборов израильскому правительству не остается дру­гого выбора, кроме жесткого реа­гирования. Но каким оно может быть? Сторонники «Ликуда» и других правых партий призывают правительство начать широкомасштабную операцию вторжения на территорию сектора Газа и созданию восьмикилометровой зоны безопасности на границах с Израилем. «Все что происходит в Сдероте, в последние несколько месяцев является результатом некомпетентности (израильского правительства. — Авт.)», — констатирует бывший министр обороны Израиля от партии «Ликуд» Моше Аренс. По его мнению, ошибкой израильской стратегии было удаление трех израильских поселений на севере сектора Газы, территория которых быстро превратилась в пусковые площадки для ракет. Второй ошибкой, по его мнению, стал расчет правительства на уси­ление и вооружение сил «Фатха» в тщетной надежде, что последние будут сдерживать запуск ракет. Все это, по мнению эксперта, имело нулевой эффект.

Сейчас военные эксперты задаются вопросом: как должно поступить правительство? По их мнению, необходимо вернуться к доктрине Бен-Гуриона: обеспечить надежную защиту мирного населения и нанести поражение противнику на его собственной территории. Бездеятельность Эхуда Ольмерта сродни повторению ошибок второй Ливанской войны, которая произошла в июле—августе прошлого года. Та­кие аналогии особо остро воспринимаются в Израиле после разгромного для коалиции и премьера доклада Винограда, который подтвердил некомпетентность действий правительства во время ливанских событий. С другой стороны, аргумент противников такого решения заключается в том, что израильская армия уже находилась в секторе Газа, но не смогла при этом обеспечить прекращение запусков ракет и обстрела израильской территории. Главным аргументом против вторжения служит осознание того, что для фундаментального изменения ситуации в секторе Газа в пользу израильтян потребуются многие месяцы, которых в распоряжении правительства нет. Тем более что совершенно непонятно, как впоследствии выходить из этого конфликта, кто будет противоположной стороной, с которой рано или поздно при­дется договариваться. Ситуацию в Газе сейчас контролируют полуанархические группировки, организованные по региональному или клановому признаку, сражающиеся друг с другом и с силами центрального правительства, которое уже, по сути, перестало быть таковым.

Сектор Газа все больше погру­жается в насилие, а дальнейшая фрагментация палестинского общества обещает затяжную войну. Гражданская война в Палестине означает войну и для Израиля. По мнению экспертов, эту войну на два фронта можно прекратить лишь в случае появлении в Газе авторитарной силы, способной пресечь деятельность никому не подконтрольных формирований. Но этого опять-таки не произойдет до тех пор, пока какая-либо сила со стороны не обеспечит надежный контроль над внешними периметрами сектора и не изолирует наиболее проблемные районы — коридор, соединяющий сектор Газа с Египтом, города Рафах и Хан-Юнис.

Между тем эксперты допускают возможность вторжения израильской армии на территорию сектора Газа, но предполагают, что это будет ограниченная войсковая операция. Веро­ятно, начальник генштаба израильской армии Габи Ашкенази выберет тактику управляемой эскалации в расчете на дальнейшую сговорчивость палестинской стороны.

События последних недель, обострение ситуации в секторе Газа, обстрел территории Израиля, полномасштабные столкновения ливанской армии с боевиками Фатх аль-Ислам, которых связывают то с Сирией, то с «Аль-Каидой», в лагере палестинских беженцев на севере Ливана в очередной раз демонстрируют способность палестинской проблемы генерировать широкомасштабные конфликты. Страны региона (Сирия, Иран и Израиль) снова будут разыгрывать «палестинскую карту» — каждая в своих интересах. В проигрыше при этом опять остается палестинский народ, выступающий, как и прежде, «разменной монетой» в чужих политических играх.

"Зеркало недели" № 20 (649) 26 травня — 1 червня 2007

Исламская идентичность в Украине

Дата: [2006-09-06 13:05:46]

В книге рассмотрен широкий круг вопросов, связанных с социально-политическими измерениями функционирования исламской идентичности в Украине, начиная с социально;географических  параметров, описания и характеристики исламских институтов, действующих сегодня в Украине, и заканчивая анализом специфики исламской идеологии и исследованием рецепции ислама и мусульман в украинских дискурсивных практиках. Отдельное внимание уделено теоретическим вопросам изучения коллективных идентичностей.

 

Исламская идентичность в Украине

А.В. Богомолов
С.И. Данилов
И.Н. Семиволос
Г.М. Яворская
Издание второе, дополненное

Киев
Издательский дом «Стилос»
2006

Політичний іслам.

Дата: [2000-06-18 10:59:32]

Oлександр Богомолов
2000-06-18 12:46:38

Чому виник політичний іслам? Чому про нього заговорили саме зараз? Яке коло проблем він ставить? Які відповіді пропонує? Яким чином він може вплинути на життя суспільств, не втягнених в ісламський контекст?

Неісламські суспільства донедавна зовсім не усвідомлювали внутрішніх проблем мусульманського світу. З середини 18 ст. до семидесятих років 20 ст. Захід був активною стороною, а мусульманський Схід - пасивною. Цим часом Н.А. Іванов (Н.А. Іванов, 21) визначає перехід світової гегемонії до країн Західної Європи. "После 1739 г. ни одна армия Востока не одержала ни одной крупной победы над регулярными войсками Запада" (там же). Захід стає предметом занепокоєності для Сходу, його присутність, пряма чи опосередкована і постійний виклик традиційному укладу життя, що з ним пов'язаний, починає відчуватися всюди. Схід для суспільної свідомості Заходу стає синонімом екзотики, економічної відтсталості та деспотії, - свого роду зайвою частиною світу.

Безпрецедентний сплеск інтересу ЗМІ до ісламу останнім часом пояснюється причиною виключно негативного характеру - діяльністю екстремістів. На цьому фоні виникає досить однобоке уявлення про мусульманську культуру та цивілізацію, і на основі якого нічого, окрім ісламофобії, сформуватися не може. Ключовими поняттями в мусульманському лексиконі ЗМІ останнім часом стали ісламізм, фундаменталізм, ваххабізм та тероризм. У більшості випадків всі вони некритично використовуються як синонімічні. Безумовно, в зв'язку з цим зовнішня безпека залишається проблемою номер один для західної цивілізації. Але розгляд даного явища в одній лише правоохоронній площині без заглиблення в причини не дозволяє оцінити потенційний масштаб та реальну загрозу, яку воно в собі несе.

Історія ісламського фундаменталізму - ідеологічної течії за очищення ісламу від історичних нашарувань та подолання реліктових проявів язичницьких вірувань - починається з 18 століття і пов'язується з фігурою віровчителя з Неджда (суч. Саудівська Аравія) Мухаммада Абд аль-Ваххаба (1703/04 - 1797/98), який почав свою проповідницьку діяльність у 1730/31 р. (звідси і термін ваххабізм). Європейські сучасники порівнювали цю течію з протестантами та англійськими пуританами. Духовними витоками фундаменталізму є вчення ханбалітів (найсуворішого з чотирьох напрямів суннітського права) і, найбільшою мірою, - вчення сирійського шейха 14 ст. Такі ад-Діна ібн Таймії (пом. 1328), автора близько 500 творів, та його учня Ібн аль-Каіма, який уперше найбільш послідовно виступив проти всіх новацій, що в релігійній теорії та практиці відходили від первинного ісламу (С. 73. Васильев). Насправді М. Абд аль-Ваххаб був, можливо, найяскравішим (завдяки досягнутому його послідовниками політичному успіху - їх ролі в створенні королівства Саудівська Аравія) представником цілої тенденції. Аналогічні погляди высловлювалися і іншими - Абдаллахом ібн Ібрагімом Сейфом (Медина), Мухаммадом Ісмаїлом (Сана, пом. 1768/69), Мух. аль-Муртада (Ємен, пом. 1790), аш-Шаукані (Ємен, пом. 1834).

Найхарактернішою рисою ваххабізма, що різко відрізняє його від інших напрямів та сект в ісламі, є визначально агресивне неприйняття інакомислення. Є.А.Бєляєв пише: "згідно твердо встановленого уявлення самих мусульман, послідовники всіх напрямів, течій та сект в ісламі вважаються мусульманами" (Е.А.Беляев. С.99). Ваххабіти ж вважали невірними (кафірами) всіх, хто почувши їх заклик не приєднався до них. Переконання, що їх супротивники "невірні" та "багатобожники", приводило послідовників Мухаммада Абд аль-Ваххаба до виправдання жорстокості стосовно до них. Водночас фанатизм зміцнював дисципліну в рядах ваххабітів, надихаючи їх на завойовницькі походи проти "багатобожників".

Всю свою діяльність з 1744/45 р. Мухаммад Абд аль-Ваххаб присвятив політичному завданню об'єднання Неджду під владою Мухаммада ібн Сауда, правителя емірата ад-Дір'ії, якому було суджено стати засновником великої аравійської монархії. Саме ібн Абд аль-Ваххаб створив відомий і тепер тип воєнно-політичної організації, що діяла як релігійна община та активно використовувала прозелітизм для рекрутування нових прихильників та інфільтрації в ряди противника. Виступаючи проти різних місцевих, а також проти поміркованого ханіфітського напряму - офіційної ідеології Османської імперії, ваххабізм був засобом консолідації аристократії Неджду і виступав опонентом османських властей. Таким чином, на початковому етапі основною функцією фундаменталістської ідеології в Аравії було слугувати ідеологічним базисом для перерозподілу владних повноважень всередині ісламського суспільства.

Новий етап історії політичного ісламу почався в арабських країнах, що перебували в колоніальній залежності від європейських держав.

Користуючись гегелівською тріадою, можна сказати, що ісламська суспільна думка протягом двадцятого століття напружено билася над одним інтелектуальним ребусом - яким чином примирити тезу ісламу, з антитезою науково-технічного прогресу, а, пізніше, політичним викликом західного лібералізму, щоб породити певний стабільний синтез, котрий дозволив би йти в ногу з часом, залишаючись при цьому самим собою. На перший погляд, це може здатися окремим випадком загальнолюдської проблеми конфлікту між наукою та релігією, однак для ісламського світу вона має зовсім інший зміст - релігія для нього це, з одного боку, головний компонент ідентичності, культурний код, основа основ близькосхідної цивілізації, з другого, - єдиний успішний приклад культурно-історичного експорту, на фоні валового потоку імпорту - матеріального та ідейного.

До певного моменту примирення тези і антитези залишалося для мусульманського світу внутрішньою проблемою. Розпал інтелектуальної боротьби, пов'язаний з нею, не був помітним за межами ісламського світу. Слід зазначити, що і зараз цивілізаційний кордон мусульманський Схід - Захід проходить більшою мірою по східній інтелектуальній території.

Протягом останньої чверті 19-го - та початку 20-го ст. над спробою примирення працюють релігійні реформатори афганець Джамаль ад-Дін аль-Афгані (1839 - 1897), сирієць Абд ар-Рахман аль-Кавакібі (1854 - 1902), єгиптянин Мухаммад Абду (1849 - 1905). Зразком державного устрою вони вважали халіфат часів перших чотирьох "праведних" халіфів, влада, на їх думку, повинна була базуватися на божественному законі (шаріаті), а не на сваволі правителя (в цьому проявився фундаменталізм релігійних реформаторів), при цьому вони всіляко доводили здатність мусульманської держави до самооновлення та необхідність такого оновлення в дусі "сучасних наук і потреб та вимог часу" (С. 52, Галі Шукрі). Наступні події, особливо, посилення колоніалізму (пряма британська окупація Єгипту) поставили під сумнів просвітницькі ілюзії.

На арену виходять нові політичні течії, що прагнуть зняти проблему тези і антитези шляхом усунення останньої. "Ми салафіти (фундаменталісти - О.Б.) з числа послідовників шейха Музаммада Ріди" - проголосив засновник першої в світі ісламської політичної партії "Брати-мусульмани" (надалі "БМ") шейх Хасан аль-Банна, звернувшись до імені непримиренного шейха, щоб відхреститися від м'якого просвітницького фундаменталізму недавнього минулого.

Ідеолог "БМ" Сеййід Кутб поповнив концептуальний апарат політичного фундаменталізму поняттям "джахілія" (невігластво), що раніше застосовувалося до доісламського періоду арабської історії, а тепер і до сучасних мусульманських країн, котрі потрібно повернути до істинного ісламу.

Першим рухом, який відколовся від "БМ" була організація "Джамаат аль-муслімін", під керівництвом Шукрі Мустафи. Тут важливою стала поява нової організаційної форми - руху (харака), замість партії. Ідеологія "ДМ" чимось нагадує російських розкольників, - вони проповідували відхід від грішного світу, котрий вони звинувачували в безвір`ї. Нове суспільство повинно було народитися в цих скитах (тут згадується утопічний соціалізм). Але, на відміну від лагідних послідовників Сен-Сімона, нові розкольники накопичували і складували в своїх печерних скитах зброю, готуючись в годину "Ч" обрушити меч відплати на прогнилий старий світ.

Поразка арабів в червні 1967 р. та окупація Ізраїлем значних територій послужила поштовхом до посилення радикалізму.

В 1974 р. з'являється "Ісламська визвольна організація", що здійснила перший терористичний акт в Сирії, увірвавшись у військово-технічний коледж, плануючи потім захоплення офіцерів і солдат в заручники, штурм центрального комітету Соціалістичної Спілки і розстріл усіх перших осіб держави. Спроба виявилась невдалою, керівника групи було розстріляно. В історії політичного ісламу починається новий етап - етап дій.

Однією з найбільш показових організацій політичного ісламу до цих пір залишається єгипетський "аль-Джихад". Вбиство Анвара ас-Садата, здійснене одним з підрозділів "аль-Джихада" під керівництвом Халеда аль-Ісламбули складає його політичний капітал. Книга "Забутий обовязок" (ар. ал-фаріда ал-гаіба - наш переклад не є дослівним, однак,як нам здається, точніше відповідає змісту авторської думки - О.Б.), написана Мухаммадом Абд ас-Саламом Фараджем, є основним політичним документом організації.

"Встановлення правління Аллаха на цій землі - обов'язок мусульман. Повеління Аллаха обов'язкові для мусульман. Тому встановлення ісламської держави - обов'язок мусульман. І якщо держава може бути створена тільки в бою, тоді бій - наш обов'язок".

"Мусульмани одноголосно вирішили створити ісламський халіфат. Оголошення халіфату залежить від наявності його ядра, тобто ісламської держави. Кожен мусульманин повинен прагнути до відновлення ісламського халіфату".

З середини семидесятих до середини восьмидесятих число "рухів" росте в прогресії. Список найбільш відомих з них (включаючи "БМ") тільки в Єгипті досягає п'ятнадцяти. Серед факторів, що сприяли зростанню ісламських політичних організацій називають, в тому числі й іранський зразок створення ісламської держави. Але головною причиною, напевно, є помітна криза альтернативних моделей розвитку західного походжння - націоналізму, соціалізму (в обличчі насеризму), криза арабських лівих, яка досягнула апогею пізніше, у зв'язку з колапсом СРСР.

З іншого боку, семидесяті роки - період так званого "нафтового стрибка" - це час накопичення надлишкових фінансових засобів країнами Перської затоки. Певна частина цих коштів прямо чи опосередковано витрачалася на зміцнення позицій ісламу в арабських країнах і світі.

Головним результатом цього періоду в розвитку політичного ісламу є його інтернаціоналізація. Для цього був ряд передумов: тиск на організації в країнах походження, коли ті, хто уник арештів та репресій, змушені були емігрувати; афганська війна і наступні міжнародні конфлікти на ісламському грунті, що дозволяли консолідуватися інтербригадам борців за віру. Найважливішим інтелектуальним та фінансовим центром, очевидно, став Лондон.

На останньому етапі внутрішнє кипіння все ще достатньо щільно закритого східного котла починає виливатися назовні, набуваючи значення для оточуючого світу. Питання, чи зуміють араби (мусульмани) примирити свою релігійну ідентичність з вимогами світової цивілізації, стає однією із суттєвих змінних у рівнянні глобальної стабільності.

Арабські опоненти політичного ісламу як правило звинувачують його у відсутності будь-якої позитивної програми: "однією з сторін кризи є те, що нові фундаменталізми (салафият) служать вираженням проблеми, однак не пропонують вирішення аж до того, що самі стали частиною проблеми" (67 Галі Шукрі). Програма в принципі зводиться до двох пунктів: халіфат, що має на меті створення єдиної ісламської держави розміром в ісламський (за деякими джерелами і весь) світ - як мета максимум, введення шаріату замість т.зв. "каванин ваз'іййа" - законів, введених людиною (читай: запозичених із Заходу) - як найближча задача. Слід пам'ятати, що які б не були методи (тероризм тощо), люди, що беруть участь в цьому процесі - віруючі. Недивно, що вони вірять в безпосереднє втручання вищих сил, варто лише створити передумови для цього (наприклад, в ісламській республіці Іран верховний орган влади - сам Аллах, що діє опосередковано - через принцип вілаят-е факих - главенства ісламського законника). У всякому випадку, відсутність позитивної програми не служить перешкодою для подальшого поширення політичного ісламу.

Існує два чорно-білі підходи до проблеми політичного ісламу - один з них непрофесійний - присутній в засобах масової інформації і найбільшою мірою служить виразом страху перед новою загрозою. Інша точка зору - професійна - її висловлюють європейські ісламознавці (зокрема, Є. Примаков) - не треба звинувачувати іслам, не треба звинувачувати фундаменталізм - релігія не винна. При певній прагматичній цінності другого підходу (спрямованого на те, щоб локалізувати загрозу поширення політичного ісламу), ми вважаємо, що істина як завжди ні тут, ні там.

Важливим соціально-економічним фактором є маргіналізація широких верств населення (в містах), при цьому найбільш віруючого - котре створює соціальну базу екстремістського ісламу. Поширення політичного ісламу, на наш погляд, пов'язане і з особливостями місцевої політичної культури - відсутністю можливості для цілком вільного вираження відмінної від офіційної точки зору у всіх без виключення мусульманських країнах (різниться лише міра та схеми реалізації цензури - для деяких президентських демократій характерні більш непрямі та м'які ножиці). При цьому (як в незабутні радянські часи) текст підкріплений беззаперечною цитатою чи оформлений як свого роду "невласне пряма мова" має більше шансів на виживання.

Слід сказати, що окрім соціально-політичних причин існують і певні догматичні передумови виникнення політичного ісламу - у вигляді деяких концептів, які допускають, м'яко кажучи, недружнє стосовно до представників інших релігій тлумачення, особливо, якщо останні виступають у ролі можновладців над мусульманським населенням. Відсутність інституту церкви, подібного до християнського (при наявності, всупереч частим твердженням мусульман, духовного прошарку) - призводить до того, що в принципі не існує найвищої інстанції, котра могла б визнати екстремістські течії єрессю, свузивши до мінімуму їх соціальну базу.

Протягом останніх років спостерігається тенденція до поглинання ісламським рухом опозиціонеров інших напрямів (марксисти Мухаммад Аммара та Адель Хусейн, "видатний прогресивний єгипетський історик" Тарік ал-Башарі - Галі Шукрі). У 1984 партія Вафд вступила в союз зі своїми історичними противниками, відмовившись тим самим від свого послідовного секуляризму (Шукрі. С. 66). Не залишилось жодної партії, включаючи ліві (Національно-патріотичний юніоністський блок), котрий би не закликав до застосування шаріату. Обидві партії згодом відмовились від цієї позиції, але сам факт показовий.

Серед чисто догматичних передумов - включення концепту "дії" в поняття віри, ідея священної війни джихада проти іновірців (при всій різноманітності її тлумачень - в тому числі і миролюбних), поділ світу на дві частини - "дар уль-іслам" ("дім ісламу") та "дар уль-харб" ("дім війни", хоча в первинному варіанті, очевидно, "гріха"), автентичність якого відкидається деякими поміркованими теоретиками ісламу .

Для того, щоб оцінити реальні перспективи розвитку політичного ісламу та його роль як фактора світової політики в більш чи менш тривалій перспективі, необхідно визначити, в чому полягає специфіка ісламського фундаменталізму на відміну від інших форм релігійного реформізму, який розвивається в іншому культурно-конфесійному середовищі.

Друге питання, на яке ми спробуємо знайти відповідь, полягає в тому, які умови забезпечують можливість насадження і розвитку на теренах південної периферії колишнього СРСР цієї ідеології, що виникла на Близькому Сході.

Вочевидь, невипадково період розквіту політичного ісламу співпав за часом з кризою лівих ідеологій. Вище ми вже говорили про навернення ряду лівих та інших політиків і мислителів до фундаменталізму. Окрім усього іншого, цей момент може мати певне змістовне обгрунтування. Схожість лівих ідеологій початку 20 віку і політичного ісламу пояснюється, звичайно ж, не спільністю їх походження, а швидше спільністю завдань. І ті, й інші являють собою наче єдиний клас революційних ідеологій. Змістовний компонент лівих ідеологій, особливо комунізму із його запереченням приватної власності, атеїстичним пафосом, завжди відкидався ісламськими фундаменталістами (в Іраці, наприклад, у постійних сутичках з баасистським режимом ісламісти ані на хвилину не забували про те, що комунізм також є найголовнішим ворогом ісламу, і вели невтомну боротьбу з іракською компартією). Але сама логіка політичної боротьби, спрямованої на кардинальну зміну існуючої політичної системи, і методи цієї боротьби (від словесної полеміки до політичного екстремізму) протягом більш ніж століття - з першої половини 19 до 90-х рр. 20-го ст. - розроблялась і відшліфовувалась на практиці саме лівими. Ліві створили певне поле боротьби і радикальних соціальних реформ, яке, стало порожнім у зв'язку з кризою лівих ідеологій, і його згодом почали активно окупувати ісламісти.

Ключовими моментами цієї логіки боротьби є: 1) заперечення легітимності діючих властей на основі передвічних, непідвладних людській волі законів (законів природи, законів розвитку людського суспільства - в марксизмі, вищого божественного закону - в політичному ісламі); 2) сакралізації суспільного конфлікту (класова боротьба марксистів, джихад ісламістів) і легітимізація насильства; 3) ставка на маргінальні суспільні групи (пролетарі марксистів, міські люмпени в мусульманських країнах та етнічні меншини - в країнах з переважаючим неісламського населення, таких як Індія і Росія), які завдяки своїй участі в боротьбі отримують шанс значно поліпшити своє становище в суспільстві; 4) заперечення культурних цінностей суспільства, що підлягає революційному перетворенню (буржуазна культура і наука російських комуністів і "нова джахилія (невігластво, язичництво)", в якій ісламісти звинувачують своїх сучасників; 5) ідея особливої обраності (ва хум калил - "а їх мало", говорить Сеййід Кутб про перших мусульман і своїх сучасних однодумців, цитуючи Коран) і керівній ролі освіченої меншості стосовно до решти людства (пор. диктатуру пролетаріату, партія як авангард суспільства - в російських комуністів, принцип "керуючої ролі" ісламської умми - в ісламістів). В конкретному контексті Близького Сходу сюди можна додати і спільну для лівих і ісламістів ідиосинкразію на все західне, особливо, американське.

Спробуємо дати відповідь на питання, в чому полягає змістова привабливість фундаменталістської ідеї. Адже скільки б це не намагалися спростувати офіційні ісламські улеми далекого і ближнього зарубіжжя, ідеології, які іменують то ваххабізмом, то ісламізмом, то ісламським радикалізмом поширюються протягом останнього часу так само швидко, як і у свій час вчення самого Мухаммада, яке здобуло собі прихильників від Китаю до Кордови.

У відомій нам літературі з політичного ісламу поки що за кадром залишається один істотний момент. Мова йде про необхідність відтворення "духу Мекки та Медини" (вираз належить Сеййіду Кутбу) в якості ключового концепту нового ісламського світогляду, що розглядається як альтернатива вченому тлумаченню священних текстів, яке раніше панувало.

"Проблема осягнення смислів цього Корану і його божественних одкровень не зводиться до розуміння його слів і фраз, до тлумачення Корану - вона полягає в готовності душі, з усім капіталом почуттів, досягнень та досвіду (виділено нами - О.Б.), подібних до почуттів, осягненню і досвіду, що супроводжували його [Корану] послання, і життя ісламської общини, які вона отримувала в розпалі боїв - битвах джихаду - джихаду душі і джихаду людей, джихаду [проти] страстей і джихаду [проти] ворогів." (Сеййід Кутб. С. ).

Замість постійного копання в тексті, навколо якого, власне кажучи, і виросла вся ісламська культура - уже відомий нам принцип "роби, як ми". Специфіка ісламського фундаменталізму полягає в тому, що він не просто закликає повернутися до яких-небудь первісних принципів віри, а скоріше нав'язує особливу модель поведінки - закликає сучасних мусульман відтворити саму атмосферу першого століття ісламу - вжитися в неї, і ніби-то тоді всі таємниці віри відткриються вам самі по собі. Фундаменталісти запрошують своїх нових однодумців взяти участь в свого роду грандіозній рольовій грі - своєрідному пейнтболі, "войнушке", ареною якої, на відміну від першого золотого віку має стати весь світ. Насправді, такий підхід веде до створення зовсім нового ісламу. На зміну релігії спасіння через книгу (Коран), якою виступає іслам на фоні християнства в очах християнських богословів, народжується релігія дії. Така релігія, очевидно, цілком відповідає настроям суспільства, що прагне вирватися з пут багатовічного застою.

Звинувачення інших мусульман в невір'ї, як і інші специфічні ідеї ісламського фундаменталізма, цілком логічно витікають з центрального для нього імітаційного підходу. Для повноти відтворення обстановки перших років ісламу необхідно відтворити і зовнішнє середовище - звідси "джахілія джадіда" (нове невігластво - в розумінні язичництво), і звинуватити для цього в невір'ї всіх інших (такфір) і відмовитися від цього порочного середовища, створивши общину істинно віруючих (хіджра).

Діяльність Мухаммада Абд аль-Ваххаба - цього прототипу сучасних радикалів - являє собою своєрідне повторення діяльності Пророка з інтервалом в тисячу сто років. Принцип такфіра був введений саме ним - в його прагненні до повної схожості з часами справжнього пророка - оточуюче суспільство - об'єкт набігів і проповідей необхідно було визнати язичницьким. У ваххабітів були свої літописці: Осман ібн Бішр і Хусайн ібн Ганнам, в книгах яких набіги описуються як перемоги "мусульман" над невірними - повний, і навіть розширений аналог "Кітаб ал-Магазі", що належить перу "батька арабської історії" аль-Вакіді і присвячений воєнним кампаніям самого пророка іслама.

Фундаменталісти створюють і новий пантеон замість святих праведників і чудотворців (валі) народного іслама за зразком еліти сподвижників пророка - асхабов і ансарів - в обличчі сучасників, які загинули в священній війне, - шахидів. Їх іменами називають бойові підрозділи тощо.

Імітаційний підхід, який так явно переважає над теоретизуванням, робить політичний іслам потенційно більш привабливим для широких народних мас. Сучасний фундаменталізм стає, таким чином, своєрідним ісламським маскультом, побудованим на культі суперменів в чалмах і з повязками на головах .

Перешкодою на шляху поширення нового фундаменталізма встає традиційний іслам з його регіональними варіантами та інститутами. Для периферії ісламського світу, в тому числі і мусульманських територій колишнього СРСР, особливого значення набувають взаємовідносини з суфізмом (ісламським містицизмом, широко поширеною і впливовою течією в багатьох країнах Близького Сходу, особливо в Єгипті).

Часто говорять, що суфізм - основний опонент фундаменталізму на Північному Кавказі і в Центральній Азії. Але у в своєму запереченні книжного герменевтичного знання фундаменталізм С. Кутба багато в чому наближається до містицизму (суфізму). Тут є змістовний потенціал для синтезу, а значить в перспективі і можливого політичного об'єднання. Протистояння, що спостерігалося в окремих випадках, носить скоріше організаційний характер - це боротьба між традиційною суфійською і новою фундаменталістською духовними елітами, які в принципі можуть бути в кінцевому результаті інкорпоровані в досить гнучку організаційну структуру політичного ісламу, побудованого на відносно незалежних джамаатах, об'єднаних навколо якого-небудь харизматичного лідера. Ісламський містицизм заснований на імітаційному діяльному шляху одержання богооткровенного знання. Формою цього діяльного освоєння, окрім різноманітних, власне, містичних обрядів (зікрів - радінь и т.п.) може виступати і боротьба (джихад) у всіх його проявах. Історія, в тому числі й російська, знає немало прикладів того, как суфії бралися до зброї - Шаміль на Північному Кавказі, Ваїсов божий полк у Башкирії й Середній Азії.

Суттєва змістова відмінність політичного ісламу полягає в наявності, на перший погляд, цілком світської мети, декларованої ісламістами. С. Кутб пише про необхідність знання не для книжкової полиці, а для руху (харака), намічає своєрідну політичну програму, етичну за своєю формою - створення умов для реалізації людської гідності - "карамат аль-інсан". Він вводить політичні терміни, описуючи сучасні суспільства нового язичництва як побудовані на антагонізмі "Заліма" (тирана) (у фундаменталістів також широко використовуюється термін "мустабідд" - деспот, поневолювач) і народу, що є пасивним об'єктом цього деспотизму і утиску. Вводиться поняття ідеальної держави - халіфату. Але оскількі ніякої конкретної політичної теорії за цим не видно, на ліберальних чи, ширше, нерелігійних арабських і західних опонентів, все це справляє враження декларативності. Насправді, уявляється, що халіфат в розумінні С. Кутба це не якась конкретна форма державного устрою, а швидше певний стан суспільства, де всі дії громадян і політичної влади повинні базуватися на наслідуванні персонажів раннього ісламу. В результаті халіфат - це не держава, не економічний устрій, а певний механізм колективного богоосягнення.

Термін "фундаменталізм", таким чином, за своєю внутрішньою формою дещо обмежує розуміння суті цього явища. Він відображає лише один з аспектів цього руху - певну ціннісну орієнтацію. Насправді, народжується нова релігія, новий іслам. Віссю його стає ідея боротьби в найширшому розумінні. Замість споглядального ісламу, побудованого на тлумаченні священних текстів народжується релігія дії.

Іншим важливим моментом, який необхідно враховувати при оцінці потенціалу популярності фундаменталістської ідеології, є її здатність відображати і задовольняти інтереси своєї аудиторії.

Близькосхідне суспільство характеризується складнішою соціальною структурою, ніж західне. Для нього характерна низька соціальна мобільність, що призводить до консервації на різних рівнях, в кожній окремій соціальній ніші, своїх, часто доволі архаїчних форм суспільної свідомості, стереотипів і моделей соціальної поведінки.

Ситуація, в якій поширюється політичний іслам, типологічно однакова, будь це Єгипет, Іран чи Північний Кавказ. Це - зубожіння і люмпенізація широкого прошарку мусульманського населення, яке часто втратило традиційні механізми самозабезпечення; наявність зовнішньої сили, яка ідентифікується як неісламська, і яка активно втручається у внутрішнє життя чи формально керує даною територією; і, нарешті, клановий, замкнутий характер влади, що нерівномірно розподіляє економічні блага на користь обмеженої еліти.

На цьому фоні політичний іслам знову проявляє певну схожість з марксизмом 19-го і початку 20-го ст., яка полягає в тому, що він виступає в якості ідеології-ліфта, пропонує схему формування контр-еліти. [Марксизм вивів на вершину соціальної піраміди маргінальні прошарки, які не мали раніше шансів на соціальний успіх - свердлові, троцькі, сталіни і берії - представники етнічних груп, класів і професійних груп, що займали маргінальне положення в російському суспільстві за часів імперії].

Найбільш сприятливий грунт, як показують останні події, ісламський фундаменталізм знайшов на Північному Кавказі, особливо в Чечні. Цьому, на наш погляд, не в останню чергу сприяє маргінальне становище, яке займали північнокавказькі суспільства в колишньму Радянському Союзі. Маргінальність північнокавказців в радянському суспільстві з його до цих пір більш ніж актуальним поділом на росіян і неросіян значно перевищувала маргінальність закавказців і деяких інших мусульман, таких як татари (з цієї теми навряд чи існують спеціальні дослідження, але особистий досвід не обманює: пригадується, зокрема, вислів одного комполка про те, що, на відміну від північнокавказців татари в армії вважаються росіянами).

Про маргінальність говорить і той факт, що з усього Північного Кавказу единим, хто зайняв хоч якесь важливе положення в радянському партійному істеблішменті був осетин Дзасохов (пост секретаря ЦК). В армії найбільшу кар'єру зробив Дудаєв (але таких генералів в будь-якому з чисельних управлінь МО - сотні) і полковник Масхадов, командуючий артилерією групи радянських війск в Угорщині. З усієї нової національної культури Дагестану збереглося тільки два імені - поетів Расула Гамзатова і Фазу Алієвої.

Історична маргіналізація "осіб кавказької національності" якими попвнюються в Росії лави послідовників ідеології ісламського фундаменталізму доповнює подібність шляхів розширення впливу цієї ідеології в регіоні її походження - на Близькому Сході. Міняючи світ з центром у Москві на світ з центром у Мецці, північнокавказькі фундаменталісти начебто двічи компенсують свою маргінальність, обираючи не-Москву і не-Вашингтон.

Висновки: Для мусульманського світу подальший ренесанс ісламу означає прагнення до активнішої участі мусульманських країн у світовій політиці. Те, наскільки конструктивною буде ця участь, залежить від цілої низки факторів їх внутрішнього економічного, політичного та соціального розвитку. При усуненні певного радикального нашарування, іслам може стати для різних за своєю орієнтацією політичних рухів своєрідним спільним фундаментом, необхідним для пошуку нових більш успішних соціальних моделей, які сприймалися б, нарешті, не як привнесені, а свої споконвічні, що доволі важливо на тлі кризи ідентичності, що переживається цими країнами.

Чи стануть мусульманські території РФ і найбільш проблемні райони мусульманських республік колишнього СРСР участниками цих процесів залежить не від інтенсивності поліцейських заходів, а від того, чи буде знайдено інший, не настільки радикальний спосіб подолання їхньої маргінальності економічної, політичної та соціальної.

Література

1. Галі Шукрі. Акні'ат ал-ірхаб. Ал-бахс 'ан 'ілманіййа джадіда. Каїр 1990.

2. Сеййід Кутб. Хаса'іс ат-тасаввур ал-ісламі ва мукаввіматуху. Каїр 1995.

3. Н.А. Іванов. Упадок востока и переход мировой гегемонии к странам Западной Европы. Московское востоковедение. М. 1997.

4. А. Васильев. История Саудовской Аравии. М. 1999.

5. Е.А.Беляев. Мусульманськое сектантство. М. 1957.

6. Joice N. Willey. The Islamic Movement of Iraqi Shi'as. London 1992.

Прикаспий и современный исламский мир: новые горизонты внешней политики и идеологической экспансии

Дата: [1999-06-08 10:54:48]

А.В.Богомолов С.И.Данилов
1999-06-08 17:05:07

Центральноазиатские государства и Азербайджан с распадом Союза стали сферой новой "Большой Игры" региональных и международных сил, и ислам начал рассматриваться большинством из них как сила, способная содействовать или, наоборот, препятствовать осуществлению их интересов в регионе. В зависимости от того, в каком аспекте - позитивном или негативном - рассматривают эти "центры сил" исламизацию региона, их, соответственно, можно подразделить на две группы: те страны, которые хотели бы видеть регион "более исламским" (в соответствии с собственной моделью исламизации), и те, для которых он был бы более желателен в качестве светского, где ислам выполнял бы только роль культурной традиции, не "задевая" при этом экономической и политической сфер государств

 

Несколько слов о географических рамках данного выступления. Тема касается взаимоотношений региона с исламским миром, поэтому за скобками остаются христианские государства - Армения, Грузия. Российские территории на Кавказе, несмотря на типологическую близость, представляют объект особого исследования.

Центральноазиатские государства и Азербайджан с распадом Союза стали сферой новой "Большой Игры" региональных и международных сил, и ислам начал рассматриваться большинством из них как сила, способная содействовать или, наоборот, препятствовать осуществлению их интересов в регионе. В зависимости от того, в каком аспекте - позитивном или негативном - рассматривают эти "центры сил" исламизацию региона, их, соответственно, можно подразделить на две группы: те страны, которые хотели бы видеть регион "более исламским" (в соответствии с собственной моделью исламизации), и те, для которых он был бы более желателен в качестве светского, где ислам выполнял бы только роль культурной традиции, не "задевая" при этом экономической и политической сфер государства.

На основании этого признака к первой группе стран можно (достаточно условно) отнести ряд исламских государств, прежде всего Иран, Пакистан, Египет и Саудовскую Аравию. Несмотря на значительные различия во внешнеполитическом курсе этих стран, определенное усиление исламского фактора рассматривается всеми ими достаточно позитивно.

Ко второй группе можно было бы отнести таких "участников ИГРЫ", как США, европейские страны, Россия, Израиль, Китай и отчасти Индия (последнюю к числу "участников" можно отнести лишь условно). Все эти государства разделяют опасение, что усиление позиций ислама в регионе может повлечь за собой изменение политического и экономического курса и, как еще одно возможное следствие, - создать дополнительный источник нестабильности в регионе, обладающем большими возможностями для экономической кооперации.

В этом выступлении мы хотели бы рассмотреть позиции стран первой группы, а также Турции, сузив понятие исламский мир до этой непосредственно действующей в регионе его части

Внешняя политика исламских стран по отношению к Кавказу и Центральной Азии строится на двух основаниях. Одно из них можно назвать прагматическим - оно строится на реальных политико-экономических интересах, второе - идеологическое, проявляющееся в особом интересе к исламским государствам, территориям и общинам мусульман, проживающих за рубежом. Соотношение между этими компонентами, равно как и степень внешнеполитической активности различных государств исламского мира - различно. При этом оба компонента всегда присутствуют и обозначены во внешней политике этих государств в той или иной форме.

Конец атеистической диктатуры и вызванный этим "религиозный бум" в конце 80-х - начале 90-х годов, вызвавший быстрое и значительное усиление позиций ислама в социальной и политической жизни стран региона, породил у ряда исламских государств представление, что отныне ислам может стать эффективным инструментом влияния на экономический и политический курс стран региона в желательном для этих стран русле. И хотя с первых же дней независимости руководство стран региона провозгласило свою приверженность светскому пути развития, уверенность в том, что "инвестирование" процесса исламизации в регионе (по собственному сценарию) является одним из путей влияния на его внешнюю политику, до сих пор разделяется отдельными политическими кругами этих стран.

Иран был одной из первых мусульманских стран, активно поддержавших усиление позиций ислама и возлагавших на этот процесс вполне определенные надежды. Однако на этом пути Иран вскоре столкнулся с большими трудностями. Разделяющие Иран и значительную часть региона конфессиональные (преобладание суннитского ислама) и языковые, а также культурные барьеры препятствовали пресловутому "экспорту Исламской революции". Более того, притягательность иранского примера, достаточно значительная в первой половине 80-х, в начале 90-х годов заметно снизилась. К тому же начало 90-х совпало с двумя неблагоприятными для Ирана внешнеполитическими факторами, связанными со все той же религиозной стратегией ИРИ - обострением конфликта с США и определенной вовлеченностью в межтаджикский конфликт. Необходимо учитывать также и начавшиеся приблизительно в это же время изменения внешнеполитического курса Ирана, ослабление в нем религиозно-идеологической доминанты (например, предпочтение “немусульманской” Армении “мусульманскому”, к тому же “шиитскому” Азербайджану, сближение с Россией). Поэтому те, кто писал и пишет об “иранской исламской угрозе” для региона, непомерно сгущают краски.

Вместе с тем нельзя и недооценивать религиозную доминанту иранской политики в регионе. Во-первых, Иран прежде всего имеет значительное влияние на таджикскую оппозицию, активно использующую исламскую риторику в своей борьбе; в случае победы этой оппозиции, Иран получит дополнительные рычаги воздействия на религиозную ситуацию в Узбекистане. Во-вторых, ИРИ продолжает поддерживать отдельные религиозно-политические движения, члены которых не прекращают нелегальную деятельность в Центральной Азии, Иран стремится наладить связи и с суфийскими орденами, существующими в регионе. Кроме того, в этой стране до сих пор существуют силы, ратующие за создание мощного исламского фундаменталистского государства, куда бы вошли Азербайджан, Туркмения, Таджикистан, Афганистан и Пакистан (так называемое “Иранское плато”).

Политической активностью Ирана в Центральной Азии серьезно обеспокоен Пакистан, который также с начала 90-х годов неоднократно пытался усилить свое влияние в Узбекистане, в том числе и в сфере религии (преимущественно в виде пожертвований на строительство и восстановление мечетей). Пакистанские аналитики крайне высоко оценивали роль ислама в политической ситуации в регионе. Тем не менее, Пакистан быстро отреагировал на изменение религиозной ситуации в 1993-1996 гг., избрав путь косвенной пропаганды собственной политической модели (включая и ее “исламский” компонент) путем налаживания интенсивных контактов с представителями формирующихся политических элит, особенно с интеллигенцией. В то же время, поддерживая движение “Талибан”, выступающее, кроме всего прочего, за исламизацию Центральной Азии, Пакистан ясно демонстрирует, что “исламский фактор” может играть значительную роль и в его политике в Центральной Азии.

Турция. Для официальной политики Турции исламский компонент не есть предметом какого-то особого интереса в отношениях с государствами бывшего СССР как частью исламского мира. Его место занимают рефлексы пантюркистской ориентации, подогревающие особый интерес к тюркоязычным государствам региона, прежде всего к Азербайджану.

Однако, несмотря на то, что так называемая турецкая (т.е. светская) модель была выбрана Узбекистаном и Азербайджаном в качестве альтернативы иранской, степень влияния ислама на социально-политическую жизнь Центральной Азии оказалась меньшей, чем в самой Турции. Такая ситуация вряд ли может полностью устраивать последнюю, дискредитируя в некоторой степени важный для ее истеблишмента образ Турции как самой прозападной исламской страны. Это делает сомнительными ее притязания на роль “посредника” между “цивилизованным” Западом и вновь созданными “исламскими” тюркскими государствами Центральной Азии.

Существенным моментом для разных исламских государств является различная, но всегда имеющая место дистанция между позициями официального духовенства, радикальных общественных организаций и политического истеблишмента. Это различие весьма характерно для АРЕ, где взаимоотношения между первыми и последними могут принимать форму открытого конфликта, противостояния, а между вторыми и первыми - острой полемики.

Саудовская Аравия является наиболее значительным источником распространения идей исламского фундаментализма. Однако не следует рассматривать экспорт данной идеологии в качестве компонента внешней политики Саудовской Аравии как субъекта международного права (наиболее распространенный стереотип, культивируемый средствами массовой информации). Ваххабизм имеет непосредственное отношение к возникновению Саудовской Аравии как независимого государства. Вслед за тем между возглавившей государство династией Аль-Сауд и последователями Муххамад Абд ал-Ваххаба был заключен своеобразный компромисс о разделе сфер влияния, на основании которого духовная (религиозная) сфера жизни общества, суды, а также традиционно исламские институты - собственно культовые объекты (включая земельные владения), в том числе важнейшие для всего исламского мира святыни Мекки и Медины, - были переданы под контроль шейхов Неджда. Таким образом, сформировалось своеобразное разделение властей. Формирование внутренней и внешней политики государства осталось прерогативой правящей династии. За последние десятилетия обозначились определенные противоречия между официальной властью и религиозными кругами государства. Агрессивная позиция ваххабитского духовенства подвергалась критике, в частности со стороны короля Фахда.

Правящие элиты ни Саудовской Аравии, ни Египта не проявляют заинтересованности в исламизации стран региона, однако определенные круги этих государств оказали в период “религиозного бума” значительное влияние на развитие ислама, в частности в Узбекистане (и прежде всего в Ферганской долине). Политический ислам распространяется в регионе усилиями различных организаций, не имеющих статуса государственных.

Основными формами этого влияния являются: подготовка по специальной программе мулл, обеспечение легальных и нелегальных религиозных центров соответствующей литературой и техническими средствами, финансирование строительства мечетей и медресе неортодоксального толка, а также обучение в них студентов; “обработка” студенческих групп, стажирующихся на Ближнем Востоке. Такая деятельность не может быть запрещена или существенно ограничена даже наиболее секулярными режимами, связанными международными обязательствами на межисламском уровне.

В конце 80-х - начале 90-х годов подобную активность Саудовской Аравии подогревало опасение, что роль религиозного “донора” в регионе полностью переберет на себя Иран в лице поддерживаемой им Партии исламского возрождения. Затем прибавили озабоченности усиливающиеся связи Узбекистана, Туркменистана и Азербайджана с Израилем и Турцией - еще одними региональными конкурентами Саудовской Аравии. Хотя сделанные в конце 80-х - начале 90-х годов прогнозы зарубежных экспертов о возможности роста поддерживаемых некоторыми кругами в Саудовской Аравии неортодоксальных экстремистских течений и не оправдались, тем не менее “ближневосточный” фактор влияния на динамику религиозной ситуации все еще сохраняет силу.

Для Египта, одного из государств Ближнего Востока, обладающих наибольшим внешнеполитическим весом, влиянием, широко вовлеченным в различные международные инициативы, определяющим фактором политики по отношении к Каспийскому региону является, безусловно, прагматический компонент. В этой связи Египет стремится к сохранению и развитию исторических связей с постсоветскими странами, ищет дополнительные точки опоры во внешнем мире, возможности восстановления второго полюса, утрата которого негативно сказалась на внешнеполитическом потенциале арабских стран, что способствует сохранению приоритета России во внешней политике и тенденций к рассмотрению прочих республик преимущественно в контексте СНГ. При этом на другом уровне заметен явно повышенный интерес к независимым исламским республикам и автономиям России. Эти выводы мы основываем, в частности, на анализе деятельности Фонда сотрудничества со странами СНГ при египетском МИДе и контактах с чиновниками МИДа, включая начальника Управления Европы. Функция Фонда сводится в основном, образно говоря, к поддержанию определенного уровня напряжения в коммуникативной сети (пользуясь лингвистическим термином, общение сохраняется на фактическом уровне), при этом просматривается прагматическая задача - сохранить контакт с некогда мощным вторым полюсом. Для Египта в принципе имеет определенное значение фактор возможного влияния региона на состояние мировой конъюнктуры рынка нефти. Но этот момент по-настоящему волнует только мощных арабских нефтеэкспортеров – страны Персидского залива. О таком интересе свидетельствуют их усилия, направленные на отслеживание информационных потоков из стран региона.

Исламизация вплоть до ее крайнего проявления - распространения идей исламского фундаментализма, как не парадоксально, может быть рассмотрена как один из аспектов регионализации, а именно - коммуникативный. В систему международной коммуникации включаются не только реальные, экономические, ценности, но и ценности символические, которые “в ряде случаев существенным образом предопределяют то или иное политическое поведение государств” (Почепцов Г.Г. Теория и практика коммуникации. М., 1998. С. 314). Развитие различных каналов коммуникации между постсоветским мусульманским пространством и странами Ближнего Востока привело к попыткам переосмысления этого географического термина рядом западных исследователей. Так, в понимании DАVО (Deutsсhе Аrbеhitsgemeinschaft Vоrderеr Оrient - Немецкая ассоциация ближневосточных исследований) современный Ближний Восток включает помимо арабских стран, Турции и Израиля - Иран, Афганистан, Пакистан и ныне независимые государства Кавказа и Центральной Азии. При спорности такого нового концепта можно уверенно говорить о том, что, по крайней мере, социокультурные стандарты, ценности и некоторые особенности политической культуры, традиционно ассоциирующиеся с Ближним Востоком, приобрели в регионе больший вес.

Исламский фундаментализм за поверхностным уровнем чисто теологической полемики скрывает не столько некую антизападную идеологию, сколько идеологию регионализма, основной целью которой является утверждение региональной монополии на ценности и противодействие факторам внешнего влияния. Основным оппонентом его выступает Запад. Но в сфере действия других сил - например, в Персидском заливе, острие пропагандистских усилий фундаменталистов направлено против проникновения индийского капитала (листовочная кампания в ОАЕ).

Когда речь идет о безопасности, вопрос об исламизации региона ставится обычно в очень упрощенном контексте: хорошо ли это, опасно ли это с точки зрения общего уровня конфликтности в современном мире? Эта обеспокоенность имеет и конкретный экономический смысл: смогут ли государства региона вывести свои основные ресурсы на мировой рынок, получит ли какая-либо из соседних стран право монопольного контроля за экспортными коридорами?

На самом деле данная проблема не может иметь такого строго оценочного измерения. Исламизация, с геополитической точки зрения, означает не более и не менее, чем реинтеграцию региона в свой исконный исторический контекст, развитие различных каналов коммуникации, связывающих Прикаспий с исламским миром, от которого он оставался изолированным, будучи частью Российской империи и СССР.

Вопрос о возможном росте конфликтности в связи с исламизацией Прикаспия должен быть переформулирован как вопрос о соответствующих тенденциях в ключевых исламских государствах и их способности распространиться на вновь обретенную периферию. Логично ожидать, что эти тенденции смогут проявиться в степени не большей, чем в центрах их формирования.

Если для Запада исламский ренессанс, происходящий в регионе, в большинстве случаев синонимичен распространению исламского фундаментализма, то для самого исламского (арабского) мира, в том числе секулярных и прозападных режимов, - это явление скорее позитивное. Если для Запада исламизация вызывает сомнения (не грозит ли она снижением безопасности?), то для Востока - она в общем смысле делает северного соседа более понятным, доступным и, следовательно, безопасным - расширяемая таким образом территория дар-уль-исляма означает расширение территории мира. Для широких слоев населения стран региона усиление роли ислама в жизни общества на всех ее уровнях также означает восстановление нормальной среды обитания.

Регионализация предполагает выход на качественно новый уровень коммуникации в пределах данного региона. Помимо развития экономических связей это предполагает поиск и нахождение общего коммуникативного кода в самом широком смысле этого слова – т.е. общего языка.

Сам факт широкой полемики по вопросам ислама в обществе - любые возможные дискуссии на тему "Ислам и ...." заставило всех, включая немусульман, проживающих на территориях государств Центральной Азии, Северного Кавказа и Азербайджана, осознать (переосмыслить) его как часть ИСЛАМСКОГО МИРА.

Однако развитие международных коммуникаций на линии постсоветский - классический Восток, по крайней мере в потенции, процесс двусторонний. Можно представить себе некий гипотетический пока поворот событий, при котором - в случае успешного экономического развития на основе полномасштабной интеграции в мировую экономику в условиях сохранения теперешних преимущественно секулярных форм управления - страны региона станут играть более активную роль фактора социального прогресса всего исламского мира. Даже в контексте современной, неустойчивой пока ситуации эти страны в силу созданной социальной инфраструктуры (качество рабочей силы) и промышленного потенциала имеют ощутимо больший потенциал перед лицом процессов глобализации, чем многие государства исламского мира.

Контент-анализ большого массива публикаций о роли ислама в религиозном возрождении Центральной Азии и Кавказа показывает, что зарубежный ислам рассматривается в них преимущественно как некая однородная сила, проявление как бы некоего единого плана реисламизации региона, к тому же чаще всего в этом контексте в качестве наиболее активных действующих лиц упоминаются Саудовская Аравия, Иран, Турция и Пакистан. При этом практически не учитывается факт наличия внутренней общественной полемики по проблемам политического ислама в самих этих странах, наличие групп, имеющих весьма различную точку зрения на роль ислама в системе власти.

Следует учитывать и тот факт, что с геоэкономической точки зрения исламский мир также не представляет собой единого целого и распадается на несколько регионов с разными векторами развития: Магриб и другие средиземноморские страны - АРЕ и ХК Иордании на протяжении последней декады особенно интенсивно развиваются в сторону экономической интеграции с Европой, проявлением чего служат средиземноморские инициативы (вспомним Барселонскую конференцию, Соглашение о свободной торговле между Тунисом, Марокко, Египтом и ЕС).

Для арабских государств Персидского залива господствующим внешнеэкономическим вектором выступает Южная и Юго-Восточная Азия.

Произошедшая после примерно полуторавековой разлуки встреча ранее живших вместе народов происходит на фоне возрождения старых стереотипов восприятия друг друга. Северный Кавказ больше помнит Османскую Турцию, чем успел узнать о Турции-члене НАТО. Иран, по-видимому, несколько преувеличивает фактор своего исторического культурного влияния на Азербайджан и Среднюю Азию. “Iran is considered as a great social, cultural, and economic source of inspiration for the Caucasus and central Asia republics” (по материалам IPIS). Этот момент существенен в определенной степени, наверное, только по отношению к Таджикистану (но не всем его районам).

Отношение к постсоветским исламским собратьям в странах исламского мира в основном как “братьям меньшим”, обездоленным объектам помощи. “After two centuries under Tsarist and communist regimes, Central Asia people gained their independence. Poor and undeveloped, without necessary social and governmental infrastructures, and being busy with factional conflicts, these countries faced a series of great difficulties” (IPIS).

Бедность и недостаточный уровень развития всегда относительны - в данном случае в сравнении с уровнем развития основной массы стран исламского мира постсоветские страны бассейна Каспийского моря вовсе не так уж бедны. Это утверждение верно разве что в отношении обделенности этих стран в смысле получения ими равного доступа к исламскому наследию.

На определенном этапе наблюдалась, таким образом, ситуация коммуникативного барьера, несоответствия представлений партнеров друг о друге.

Очевидно, что ситуация вокруг ислама в регионе вступила в свою новую стадию развития. Если первый этап (конец 80-х) характеризовался быстрым и фактически бесконфликтным расширением места и роли ислама как в повседневной жизни, так и в государственной идеологии, а второй (1990-1993 гг.) - активизацией неправительственных исламистских движений, происходивших на фоне разгорания таджикского конфликта, то нынешняя фаза развития религиозной ситуации может характеризоваться как полоса стабильного развития ислама, его относительной деполитизации.

Хотя влияние внешних факторов, которые потенциально могут дестабилизировать социально-политическую ситуацию в регионе, сохраняется - исламский мир уверенно шагнул за железный занавес и можно отметить при этом, что религиозная доминанта уже самостоятельно не является источником социальной и политической нестабильности. Она все больше уступает место экономическим и этническим факторам, но в то же время служит коммуникативному сближению региона с исламским миром, надеясь иметь долговременный эффект, который необходимо учитывать как важный компонент в стратегии сотрудничества со странами.

Акмесджит на 1-м месте по количеству религиозных организаций

Arkadaşına Gönder Yazdır
 

 АКМЕСДЖИТ/СИМФЕРОПОЛЬ, 11.08.10. (QHA) – Акмесджит стал лидером среди населённых пунктов Автономной Республики Крым по количеству религиозных организаций. Об этом сегодня, 11 августа, на оперативно-хозяйственном совещании в городском совете крымской столицы сообщила начальник организационного управления Марина Руденко.
По её словам, в Акмесджите наблюдается постоянный рост числа религиозных организаций разного направления. На данный момент в городе насчитывается 26 различных конфессий, которые включают в себя 185 религиозных организаций.
Марина Руденко отметила, что на втором месте после Акмесджита находится Акмесджитский район, замыкает тройку лидеров Бахчисарай
«Большое количество религиозных организаций объясняется многонациональностью автономии», – отметила Марина Руденко и добавила, что в этом году «никаких серьезных нарушений законодательства о свободе совести и религиозных организациях в городе выявлено не было».

Дмитрий Корсак